Пачка фарша в руках весила ровно восемьсот граммов — я уже не взвешивала, научилась определять на ощупь. Восемь котлет. По две на человека. Ни одной лишней.
За спиной Лёшка тащил из коридора рюкзак, младшая Алина канючила про кроссовки, а из комнаты золовки доносился мультик на полной громкости, и её средняя, Кристина, хохотала так, что звенел стакан на полке.
Я стояла у плиты и лепила котлеты, как автомат. Раз, два, три, четыре. Перевернула доску. Пять, шесть, семь, восемь. Всё.
Наташка появилась у нас в начале декабря, когда ещё снега толком не было — серый Екатеринбург, серое небо, серый «Магнит», в котором я отстояла смену с шести утра. Позвонил Женя, муж мой, голосом таким, каким обычно сообщают, что кто-то умер.
— Наташа с детьми приехала. Павел ушёл. Ей некуда.
Я тогда ещё варила им суп из целой курицы, а не из половины. Тогда ещё считала, что на неделю, ну максимум на две.
Наташка — сестра Жени, младше его на четыре года. Ей тридцать восемь. Трое детей: Кристина — двенадцать, Данил — девять, Полинка — шесть. Муж Павел — дальнобойщик. Ушёл к напарнице, классика. Наташка — без работы, без накоплений, без прописки в Екатеринбурге. Прописана в Серове, у свекрови, которая после развода, понятно, на порог не пустит.
Наша квартира — трёхкомнатная, брежневка на Уралмаше. Мы с Женей — в спальне. Лёшка с Алиной — в детской. Наташку с тремя детьми впихнули в зал, разложили диван, кинули матрас на пол.
Первые две недели она плакала. Я жалела. Потом она перестала плакать, а я — жалеть.
Тетрадь я завела в январе. Обычная тетрадь в клетку, сорок восемь листов, зелёная обложка. Мне кассирша Маринка на работе подсказала, когда я пожаловалась, что денег не хватает до зарплаты.
— Записывай, — сказала она. — Не всё подряд, а именно на них. Мясо, масло, хлеб, молоко — то, что уходит вдвое. Когда цифра будет, тебе легче будет говорить.
Я и записывала. Каждый день, после смены, пока все спали.
Фарш свиной — 480 рублей кило. Две пачки в неделю сверх обычного. Курица — 230 за кило, а я брала не кило, а два-три, потому что дети все мясо из супа вылавливают. Масло подсолнечное — 200 рублей бутылка, раньше хватало на три недели, теперь на десять дней. Хлеб — три батона в день вместо одного. По 60 рублей батон.
Мелочи. Но мелочи на восьмерых за четыре месяца превращаются в цифру с пятью нулями.
Женя работает электриком на заводе, получает шестьдесят пять тысяч. Я в «Магните» — сорок семь. Итого сто двенадцать на шестерых — нас четверых плюс Наташку с детьми. Ипотеку мы закрыли три года назад, но коммуналка за трёшку зимой — девять тысяч. Плюс Лёшке репетитор по математике, он в девятом классе, ОГЭ на носу — четыре тысячи в месяц. Алине — секция по плаванию, две семьсот. Мы не шикуем. Мы нормально живём. Жили.
Наташка устроилась в январе уборщицей в школу за двадцать две тысячи, но через три недели уволилась — «не моё, и дети одни после школы».
— Жень, — говорила я ночью. — Она не ищет работу. Она утром сериалы смотрит.
— Дай ей время. Человек в разводе. Ты что, не понимаешь?
Я понимала. Четыре месяца я понимала.
В феврале у Данила, среднего Наташкиного, был день рождения. Десять лет. Я купила торт за девятьсот рублей и подарок — конструктор за полторы тысячи. Из своих. Наташка не предложила скинуться, не поблагодарила. Данил сказал «спасибо, тёть Тань» и убежал собирать.
Вечером Наташка разговаривала по телефону с подругой. Я шла в ванную и услышала через дверь зала:
— Нет, ну нормально тут. Танька готовит, Женька не гонит. Потерпим до весны, потом видно будет. Может, мать им квартиру разменяет, тогда мне комнату.
Я остановилась.
— До весны? — сказала я тихо. Сама себе.
Свекровь, Нина Павловна, живёт в двушке на Эльмаше. Мысль, что Наташка рассчитывает на размен свекровкиной квартиры, как на запасной аэродром, а пока пересиживает у нас бесплатно — эта мысль была как ожог.
Я начала считать котлеты в начале марта. Не из жадности. Из арифметики.
Фарш — 480 рублей за кило. Из кило получается десять котлет. На восемь человек по две — нужно шестнадцать. Это полтора кило, семьсот двадцать рублей. Каждый второй день. В месяц на одни котлеты — около десяти тысяч. А ведь не котлетами едиными.
Я стала делать ровно восемь котлет в те дни, когда готовила котлеты. По две. Кто хочет добавки — хлеб с маслом. Гарнир — картошка, макароны. Этого хватает.
Первую неделю никто не заметил. Вторую — заметил Данил.
— Тёть Тань, а добавки нет?
— Нет, Данил. Возьми хлеб.
Он взял. Нормальный пацан.
А в конце марта заметила Наташка.
Она стояла в дверях кухни, руки скрещены на груди. Я мыла сковородку.
— Тань, ты что, серьёзно? Ты считаешь котлеты?
— Я не считаю. Я готовлю порционно.
— Порционно! — Она хмыкнула. — Ты делаешь восемь штук, чтоб моим детям по две досталось. А раньше в тарелке всегда оставалось, дети добавку брали.
— Раньше фарш стоил дешевле, и вас тут не было.
— Ого. Вот так, да?
Женя вошёл в кухню. Видно, услышал голоса.
— Что случилось?
Наташка опередила:
— Твоя жена считает куски на моих детей. Восемь котлет, строго по две. Как в столовой. Нет, в столовой хоть добавку дают.
Женя посмотрел на меня. Я молчала.
— Тань, ну это же моя сестра. Что ты считаешь каждую котлету? Мы же семья.
— Семья, — повторила я.
Я вытерла руки полотенцем, вышла в коридор, открыла сумку и достала тетрадь. Зелёная обложка, четыре месяца записей. Вернулась в кухню и положила тетрадь на стол.
— Вот. Четыре месяца. Только мясо, курица, масло, хлеб и молоко. Только то, что идёт сверх нашей обычной нормы. Крупы, картошку, овощи я даже не записывала.
Наташка смотрела на тетрадь как на таракана.
— Что это?
— Январь — восемнадцать тысяч семьсот. Февраль — двадцать одна тысяча четыреста. Март — двадцать три тысячи. Апрель ещё не закончился, пока двадцать четыре. Итого восемьдесят семь тысяч сто рублей. Это моя зарплата за два месяца, Наташ. За два месяца стояния у кассы с шести утра.
Женя взял тетрадь. Листал. Я писала аккуратно: дата, продукт, вес, цена. Как на работе — накладные.
— Тань… — он поднял глаза.
— Я не жадная, Жень. Я четыре месяца молчу. Я их кормлю, я стираю Полинкины колготки, я Кристине с домашкой помогаю. Но я продавец в «Магните», а не благотворительный фонд.
Наташка вспыхнула:
— Ты записывала? Ты каждый день писала, сколько на нас потратила? Какая же ты…
— Какая? — спросила я.
— Мелочная. Жадная. Считаешь каждый кусок.
Я закрыла тетрадь.
— С завтрашнего дня вы покупаете продукты на себя и на своих детей самостоятельно. Холодильник общий, полки я подпишу. Готовишь сама. Вы же семья — вот и будь семьёй для своих детей.
Женя догнал меня в спальне.
— Ты перед ней тетрадь выложила. Как счёт в ресторане.
— А что мне было делать? Она меня жадиной называет. За мои же деньги.
— Она в сложной ситуации, Тань.
— Жень. Четыре месяца. Она не ищет работу. Она ждёт, пока твоя мать разменяет квартиру. Я это слышала своими ушами.
Он сел на кровать. Потёр лицо.
— Когда слышала?
— В феврале. Она подруге по телефону рассказывала. «Потерпим до весны, потом мать им разменяет, мне комнату».
— Она не имела в виду…
— Жень. Я не прошу её выгнать. Я прошу, чтобы она сама себя кормила. Двадцать две тысячи она за три недели заработала и ушла. Полинку можно в продлёнку. Кристина в шестом классе, сама дойдёт. Данил — в четвёртом. Это не младенцы. Я в их возрасте сама суп разогревала.
Он молчал. Потом сказал:
— Ладно. Я с ней поговорю.
Он не поговорил. Он не умел говорить с Наташкой. Она младшая, привыкла, что Женя прикрывает. Ещё с детства, после смерти отца, когда Жене было четырнадцать и он стал «мужчиной в доме».
Нина Павловна мне рассказывала, давно, когда мы ещё нормально общались:
— Женька Наташку всегда тянул. В школу провожал, от пацанов защищал. Я работала в две смены, мне не до того было. Он и привык — что сестра на нём.
Я это знала. Я за это Женю когда-то полюбила — за то, что он ответственный, что за своих. Не знала, что «свои» — это категория, в которую я могу не входить.
На следующий день после нашего разговора в кухне я пришла с работы. Алинка встретила в коридоре.
— Мам, тётя Наташа плакала. А потом уехала куда-то.
Наташки с детьми не было. Я позвонила Жене — он на смене, не ответил.
Она вернулась вечером. С пакетом из «Пятёрочки». Молча разложила: пачка пельменей, литр молока, хлеб, пачка сосисок. Поставила в холодильник на нижнюю полку.
Мы не разговаривали три дня.
На четвёртый Кристина подошла ко мне, когда я гладила бельё.
— Тёть Тань… мама обижается?
Ей двенадцать. Тощая, рыжая, в веснушках — вся в Наташку.
— Нет, Кристин. Просто мама теперь сама будет вам готовить. Это нормально.
— А мы скоро уедем?
— Это мама решит.
Она постояла, помялась.
— Мне тут нравится. Но мама говорит, что вы нас считаете лишними.
Я отложила утюг.
— Вы не лишние. Но мама должна работать, Кристин. Как я работаю.
Она кивнула и ушла. И я подумала: а ведь я, может, неправа. Может, надо было не тетрадь доставать, а просто сказать — Наташ, помоги деньгами на еду. Без бухгалтерии. Без этого счёта.
Но я четыре месяца говорила. Намёками, полусловами. «Наташ, сходи в магазин, купи хлеб». Она ходила — и покупала один батон. На восьмерых. И ни рубля сверх.
Через неделю после того вечера с тетрадью Наташка нашла работу. Не сама — Нина Павловна подключилась. Свекровь позвонила знакомой, та устроила Наташку продавцом в хозяйственный на Космонавтов. Тридцать пять тысяч, график два через два. Наташка вышла.
Ещё через неделю она нашла комнату в коммуналке. Девять тысяч в месяц, Сортировка, далеко от школы, но там автобус ходит.
Собирались молча. Я помогла упаковать детские вещи. Данил тащил свой конструктор — тот, что я на день рождения подарила. Полинка обняла нашу Алину на прощание.
Наташка в дверях обернулась.
— Спасибо за всё, Таня. Правда.
И добавила:
— Тетрадку свою можешь выбросить. Я не верну.
Я не ответила. Дверь закрылась.
В пятницу после работы я зашла в «Магнит» — не свой, в тот, что ближе к дому. Набрала фарша — свиного, килограмм. Хорошей говядины — кусок грудинки, шестьсот граммов. Сметану, петрушку, нормальный батон — не самый дешёвый, а тот, подовый, за сто двадцать.
Стою на кассе, впереди Зоя Михайловна — соседка с пятого этажа. Увидела меня, увидела пакеты.
— О, Танечка, а Наташа-то от вас съехала?
— Съехала.
— Ну ты и выжила её, конечно. С тремя-то детьми. Женщина после развода, без денег — а ты её на улицу. Бессовестная. Я Жене так и сказала на лестнице — ты, говорю, мужик, а женой командуешь быть не можешь.
Я стояла с пакетом фарша в руках и смотрела на Зою Михайловну. Шестьдесят три года, двое взрослых сыновей, ни одного из них она к себе не пускала жить после их разводов — оба приезжали, оба получали отказ. Это я знала от самих сыновей, один раньше жил этажом ниже.
— Зоя Михайловна, — сказала я, — вы Наташу у себя не приглашали пожить?
Она поджала губы и отвернулась к кассирше.
Вечером я жарила котлеты. Четыре штуки. По две на ребёнка. Мы с Женей ели грудинку с картошкой. Лёшка попросил добавки — и она была.
Женя весь ужин молчал. Потом, когда дети ушли, сказал:
— Наташка звонила. Говорит, Полинка плачет по ночам.
— Жень. Я знаю. Мне жалко. Но это её дети.
— Может, деньгами ей помочь первый месяц?
— Помоги. Из своей зарплаты. Я не против.
Он кивнул. И я поняла, что этот кивок — не согласие. Он просто не знает, что ещё сказать. Он любит сестру. Он любит меня. И он не может совместить одно с другим, как я не могла совместить восемь ртов с сорока семью тысячами.
Тетрадь я не выбросила. Она лежит в ящике комода, под стопкой наволочек. Я иногда открываю и смотрю. Не на цифры. На даты. Четыре месяца. Сто двадцать два дня я молчала, готовила и записывала. Сто двадцать два дня я была хорошей. А потом стала жадиной.
Мне сорок три года. Я стою на кухне, которая снова моя. В раковине — одна сковородка вместо трёх. В холодильнике — пусто и просторно.
И мне от этого простора не легче и не тяжелее. Просто тихо.
Как в квартире, из которой вынесли лишнюю мебель — вроде свободно, а следы на линолеуме остались.