Наутро муж улетел. Полине в каком-то смысле было даже легче, что его нет рядом. Она устала видеть в глазах любимого человека боль, недоумение и досаду. Теперь они могли перезваниваться, и это было предпочтительнее. Только вот и со звонками стало происходить примерно то же самое, что и с визитами. Они становились все короче и нерегулярнее. Мама пыталась успокаивать дочь, и вместе они, говоря о происходящем, анализируя поведение Максима, убеждали друг друга, что все дело в занятости и нагрузках. Максима не было на работе дольше положенного. Столько всего накопилось, верно?
Полина стремилась домой, очень скучала по мужу. Ей казалось, что в родном городе, пусть даже и не дома, а в лечебном учреждении, стены будут помогать, и она все-таки встанет на ноги. Наконец врачи разрешили перевозку. Бумажная волокита со страховкой и транспортом была позади. Полина в это не вникала. Всем занималась Светлана Николаевна. Персонал больницы всячески содействовал. Максим тоже чем мог помогал. Но основная нагрузка, конечно, легла на мать.
Встретить их у трапа Максим не смог. На работе были проблемы, так что приехал он уже в реабилитационный центр, куда перевезли Полину. Она так обрадовалась, увидев мужа, что не смогла сдержать слез. А он держался настолько сердечно и доброжелательно, что в этом чувствовался оттенок неловкости, нечто ненатуральное. Казалось, Полина — это кто-то вроде престарелой, любимой, но слегка поднадоевшей тетушки. Ты вроде как и рад ее видеть, но ждешь не дождешься, когда же она перестанет смотреть на тебя с обожанием и целовать в щечку.
— Все будет хорошо, милая. Все будет хорошо, — раз за разом повторял Максим.
А Полина и не замечала, насколько отстраненно и неестественно звучат его слова. Однако Светлана Николаевна заметила, и когда зять вышел в коридор, улучила момент и перехватила его, чтобы переговорить наедине. После того разговора она долго плакала в туалете, стараясь прийти в себя, и не решалась вернуться в палату к дочери, чтобы та не заметила покрасневших глаз и следов слез. К счастью, Полине сделали укол, и она спала, а Светлана Николаевна сидела возле нее, с ужасом думая, что их с дочерью ждет впереди.
***
В стационаре Полине предстояло провести не менее четырех месяцев. Врачи давали осторожные прогнозы. При удачном стечении обстоятельств, упорстве, правильном выполнении всех процедур и упражнений Полина сможет начать ходить. К прежней жизни не вернется никогда, это исключено. Но хотя бы с кровати поднимется. Вот на что можно робко надеяться. В силе Полининого характера Светлана Николаевна не сомневалась. Сомнения касались совсем другого.
— Мам, мне вот Максим написал, что на неделю уезжает в командировку, — сказала утром Полина. Она старалась держаться, не подавать виду, насколько сильно грустит. — Я думаю, тебе тоже пора возвращаться на работу, мам, иначе проблемы начнутся. Не можешь же ты вечно около меня сидеть.
— А я уже обо всем подумала, — ответила Светлана Николаевна. — Ты знаешь, я написала заявление на увольнение.
Она всю жизнь проработала библиотекарем и очень любила свою работу. Книги и читатели были ее жизнью. Полина это прекрасно знала и принялась уговаривать мать передумать, но та была непреклонна.
— Я нужна тебе здесь.
— Мам, я взрослый человек, мы с Максимом справимся.
Ей ведь еще только предстояло узнать то, что уже узнала Светлана Николаевна. Нет больше никаких «мы». И она не могла допустить, чтобы Полина осталась совсем одна.
— Доченька, я все продумала. Устроюсь сюда санитаркой. Здесь как раз люди нужны. Зарплата будет, если брать дополнительные часы, как моя прежняя, даже больше. И я рядом буду.
Несмотря на уговоры Полины, Светлана Николаевна поступила так, как и планировала. И, конечно, втайне Полина была этому очень рада. Поддержка мамы неоценима. Тем более что вскоре выяснилось: больше-то поддержать некому.
***
Прошла неделя. Максим должен был вернуться из командировки и прийти к жене в больницу. Вот только он не пришел. Он сказал, что командировка продлевается еще на некоторое время. Супруги перезванивались, хотя Максим постоянно спешил, ссылаясь на занятость и непрекращающиеся проблемы. Полина крепилась и пыталась держаться спокойно, отнестись, как говорится, с пониманием. Она просто не могла позволить себе сомневаться в нем, ведь любимый человек был ее источником силы, а силы были нужны еще как. Первые недели реабилитации казались бесконечным днем сурка: больничный запах, однообразная еда, бесконечные упражнения на койке и тренажерах, взгляд в потолок во время электростимуляции.
В середине третьей недели затянувшейся командировки Максима Полина получила письмо. К посланию прилагались документы.
— Ты знала, да? — спросила Полина мать, едва та вошла в палату.
Полина все прочла и смотрела на маму сухими глазами. Светлана Николаевна хотела было соврать, но не стала.
— А вообще-то не отвечай, мам. Я ведь тоже знала на самом-то деле. Дурой надо быть, чтобы не понимать. Он пишет, что ему очень жаль, но он понял, что не может с собой бороться. Нам было хорошо вместе. Он меня очень любил, но он любил ту, прежнюю Полину. А нынешняя…
Она задохнулась и умолкла. Светлана Николаевна думала, дочь расплачется, закричит, у нее случится истерика. Но Полина вела себя иначе. Справившись с собой, она договорила:
— Он не верит, что я смогу поправиться, а наблюдать за тем, как я мучаюсь, невыносимо. Он не может смотреть на мои страдания и помочь не может тоже. Он пробовал, не получается. Он просит простить и отпустить.
Полина горько рассмеялась.
— А знаешь, что самое ужасное, мам? То, что он не нашел в себе сил сказать это в глаза. Говорит, боялся моих слез, моей непредсказуемой реакции. Ну, а точнее, боится, конечно, что я стану цепляться за него, уговаривать, стыдить начну. Вон бумажки прислал на подпись. Делить-то, говорит, нам с тобой нечего. Квартира и машина его. Детей у нас нет. А мои вещи он отправит по прежнему адресу. Ну, к тебе то есть.
— Он что же, вправду все это вот сейчас написал, да? Про имущество? — тихо спросила Светлана Николаевна.
— А ты сомневаешься? На, почитай.
Полина швырнула бумаги и закрыла глаза. Отвернуться к стене она не могла физически. Говоря по правде, ей бы очень хотелось заплакать. Наверное, слезы принесли бы облегчение хоть на какое-то время, но заплакать не получалось. Что-то пересохло внутри. Полине казалось, что на месте ее души — выжженная пустыня.
***
Процесс реабилитации, который только-только начал набирать обороты, затормозился. Приходил психолог. Мама пыталась уговорить Полину стараться. Врачи пробовали и стыдить, и ободрять, но ничего не помогало. Подписав бумаги на развод, дав согласие на расторжение брака, Полина словно бы расписалась в том, что жизнь ее кончилась.
— Зачем мне стараться, мам? Боль терпеть, мучиться с тренажерами, с упражнениями этими — чтобы что? Ковылять потихонечку всю оставшуюся жизнь, пенсию получать по инвалидности?
Переубедить ее казалось невозможным.
***
Однажды дверь в палату открылась, и на пороге появился человек, которого Полина никак не ожидала увидеть и даже не узнала в первый момент.
— Папа? — потрясенно спросила она.
Это и впрямь был он, постаревший, почти седой, с изрезанным морщинами лицом. Оказалось, он давно развелся со второй женой, так и не нажил в том браке детей и не обрел счастья. Несколько лет назад перенес инсульт, восстановился с трудом, но все-таки сумел вернуться к полноценной жизни. О том, что случилось с Полиной, он узнал случайно из интернета.
— Ты меня никогда не простишь, дочь. Я и сам себя простить не могу. Бросил вас, когда нужен был, перешагнул и дальше побежал, поскакал по жизни. Казалось, встретил большую любовь, она мне небо закрыла. Был как слепой. А потом… пошло все получилось. Семь лет понадобилось, чтобы узнать цену этой любви. Остался один, а затем и на пороге смерти оказался. Тогда только и понял, что натворил. Отказался ведь от жены, от дочери. Но выяснилось, что лишь тогда, в те далекие годы, я и был по-настоящему счастлив. Сам все перечеркнул, сам. И возврата нет.
Полина слушала, ждала, что обида вскипит в душе, но злых чувств к отцу почему-то не было.
— Я вот с твоей мамой поговорил сегодня впервые за много лет. Я знаю, что произошло. Знаю, что муж твой такая же, выходит, скотина, как и отец. И за что вам с мамой такое? — Он покачал головой. — Я не имею права просить тебя. Кто я такой, чтобы просить? А все-таки попрошу. Не предавай мать.
— Что? — Полина ожидала чего угодно, но только не этого.
— Ведь я-то ее предал. Если ты сдашься, если крест на себе поставишь, то и ты, выходит, предашь, отвернешься от нее, одна она останется. Ты вот только подумай: ну каково это — ребенка своего в таком положении видеть? Каждый день смотреть и знать, что дочь единственная с каждой минутой от жизни в сторону смерти движется.
В этом ключе ситуацию Полина никогда не рассматривала. Это же она была жертвой. Это же ее жизнь ударила наотмашь. Но ведь с другой стороны, и маму не меньше. Это правда. И если от Полины что-то зависело — да что говорить, все зависело от ее воли и жажды жить, — то мама-то никак не могла повлиять на события. Ей предлагалось смириться и принять чужой выбор, Полинин выбор, и не роптать, и терпеть дурное настроение Полины, и ее слова, и гнев, и горечь.
***
Отец давно ушел. Полина ничего не ответила ему, ни слова не сказала. Он оставил цветы и сладости на тумбочке, встал и вышел. Она и не заметила. День прошел, за ним и вечер. Полина все молчала. Не спала всю ночь и приняла решение.
С того дня все пошло по-другому. Не приди отец — а после он говорил, что узнал обо всем уже почти месяц назад, но не шел; стыдно очень было, не мог себя пересилить, — так вот, не приди он тогда, и дальнейшая жизнь Полины иначе могла сложиться. Но он пришел и нашел нужные слова, и это все изменило.
***
Полина вернулась к занятиям с утроенной силой и энтузиазмом. Уже через три месяца она сумела достичь, как врачи сказали, базовой независимости. Научилась сама пересаживаться с кровати в кресло, самостоятельно одеваться и делать первые шаги с опорой. На четвертый месяц ее выписали домой с разработанным планом индивидуальной реабилитации. Она уже могла сделать самостоятельно, с палочкой, десяток шагов. И эти десять шагов были самым большим достижением в ее жизни.
Мать и отец были рядом, объединились в желании спасти единственную дочь. Папа, прошедший реабилитацию после инсульта, был с Полиной каждый день, поддерживал и помогал, подсказывал и советовал. Кроме того, он оплатил все платные процедуры. Без него Светлане Николаевне и Полине было не осилить неподъемные суммы и не пройти этот путь.
Как-то Полина узнала из соцсетей, что Максим собирается жениться. Новую любовь он встретил еще когда Полина была в клинике близ курорта. Красавицы, умницы и спортсменки-то нынче не такой уж и дефицит. Родители боялись, как бы это известие не ввергло Полину снова в пучину скорби и депрессии, но напрасно тревожились. Полина не то чтобы держалась стойко, она действительно поняла, что ей уже практически все равно. Да, немного обидно, да, укол боли еще был ощутим, но это было совсем не так, как тогда, во время развода.
— Он сделал выбор. И я тоже. Я свое по нему отстрадала. Хватит, — сказала Полина маме. — Видимо, настолько мне тогда плохо было, что боль выжгла все мои чувства. Максима для меня просто больше нет. Пусть живет, как хочет.
К слову, жил-то Максим не то чтобы очень счастливо. Его следующая любовь угасла, следом вспыхнули и увяли новые чувства, а потом и еще одни. Он часто вспоминал Полину, особенно когда узнавал о ее успехах. И при этом ему все-таки хватало совести не пытаться вернуть бывшую жену. А может, Максим просто понимал, что это невозможно, и щадил свое самолюбие, боясь ранить его отказом.
***
Через год Полина ходила уже уверенно, пусть и с тростью. Титановые пластины и винты остались с нею навсегда. Каждый день начинался с гимнастики. Она плавала в бассейне, принимала препараты и день за днем упорно шла к выздоровлению. Еще через несколько лет она сочла, что полностью восстановилась. Да, горные лыжи, прыжки и многие виды спорта навсегда остались в прошлом. Да, спина постоянно давала о себе знать при переутомлении, простудах или смене погоды, но в остальном Полина больше не чувствовала себя больной и слабой.
К старой работе она не вернулась. Делом ее жизни стала помощь тем, кто оказался в той же ситуации, как и она сама когда-то. Полина выучилась на психолога и стала работать в реабилитационном центре. Написала книгу «Право на взлет», которая неожиданно стала бестселлером. Жила полноценной, насыщенной жизнью. Работала, писала, путешествовала. Рядом были близкие, родители, которые спустя несколько лет все-таки сошлись и снова стали жить вместе. И мужчина по имени Дмитрий, за которого Полина, возможно, когда-нибудь выйдет замуж, приняв его предложение.
Не делала Полина лишь одного: не оглядывалась назад, не жалела о трагедии, которая ее постигла. Ведь как ни банально это прозвучит, но без падений не бывает взлетов. Беды и испытания позволяют узнать цену тем, кто с нами рядом.
Автор: Белла Ас
---
Прощение
Издревле берега таежной реки Туры принадлежали вогулам, нехристям, шаманам и охотникам. Жили они мирно, в согласии с тайгой и рекой, и озерами, и даже самыми мелкими бочажинками. Чтили законы таежных духов и благодарили их за богатства: рыбу, дичину, ягоды, грибы и целебные травы, коих водилось по берегам Туры в несметных количествах.
Духи были к вогулам благосклонны, не обижали покорный им народ, почем зря не губили, потому и процветали люди, плодились и размножались, искренне считая землю свою воистину райским местом на земле, круглой, как колесо и плоской, как лунный лик. Да, плоской была земля, и чтобы не стекали с нее воды рек, самый главный бог Нум-Торум огородил землю стеной гор, высоких, суровых и непроходимых, чтобы сохранить свои владения и уберечь от злых шайтанов, рыскающих по безвременным весям в поисках добычи.
И здесь, в раю, повезло родиться людям. Всего вдоволь, всего достаточно. Хотал-эква, богиня солнца, подарила народу жаркое лето для веселья. А злой Куль-отыр, властитель подземного мира, каждый год насылает на людей суровую зиму. Не для смерти. Для раздумий. Как ни зол и страшен был Куль-отыр, а это он достал Землю со дна великого ледяного океана. Надо об этом помнить всегда: Куль-отыр непобедим, всемогущ и бессмертен, так же, как Нум-Торум и сын его Полум-Торум, владеющий всей рыбами и зверями доброй земли.
Так думали маленькие манси. Они вовсе не знали, что их дух уже стар и слеп. Проморгал Нум-Торум главное зло, убившее его: гостей из неведомой страны, что лежала далеко за пределами огороженных горами счастливых земель, за пределами добра и зла. Пришельцы были огромны ростом, беловолосы и имели железные колья и хищные нравы. И звали их руссами.
Они татью пробрались за высокие горы, осели на благодатном берегу быстрой Туры, оглянулись вокруг и сразились с самой тайгой, не побоявшись духов урмана и диких зверей. Вздыбилась Тура, взвилась страшными пожарами тайга, заревели дикие звери, приняли свой последний бой, взывая к помощи древнего Мир-суснэ-хума, небесного надзирателя.
Поздно. Бог руссов победил старого бога манси и изгнал его из этих мест далеко на север, к неизведанным ледяным водам, к самому краю вселенной. И манси, оплакивая свою горькую участь, проклиная несчастную судьбу свою, ушли за поруганным Нум-Торумом, чтобы разделить с ним тяжкую долю на веки вечные, на тысячи лет, навсегда, на Север, туда, где бог руссов не появится никогда. А если и появится, то в самом конце времен.
А русские плотно заселяли благодатные свободные земли: рубили тайгу и складывали порубленное в крепкие дома. И возводили храмы свои, и поля засевали хлебом своим. И били зверье без счету, потому что, счету зверям не знали. И радовались новой жизни, потому что старая их жизнь называлась каторгой, и сами они были рабами этой каторги, неуемными, непокорными, нежеланными детьми неласковой своей Родины, с давних времен не жалующей все непокорное и неуемное. С тех пор и приняла их другая Родина — могучий Урал, до поры прятавший свои богатства за высокой и длинной стеной великих Уральских гор, ныне разделивших российскую карту надвое, Европу и Азию, восток и запад, начало и конец.
***
— Батюшка, да как же так? Ужель в святцах другого имени не нашлось?
Христя и на колени бы пала, и руки в отчаянии заломила, да только не смогла — дитя руки отяжелило и волю им не давало. Батюшка торопился к обеду: нынче попадья обещалась зажарить гуся, начиненного кашей. На такие дела она была мастерица, и отец Антоний старался Бога не гневить: мастерицей попадья была отменной, но и занозой слыла выдающейся. Часа не проходило без грубого окрика: все-то ей не нравилось: и приход бедноват, и народ на дары раскошелиться не спешит, и отец Антоний глуп и неудачлив в делах, и то, и се, не так, да не этак! . . .
. . . дочитать >>