Я вошла в квартиру в семь вечера. Сумка тяжёлая, в ней банка тушёнки и пакет кефира. Свет в прихожей был выключен – странно, Кристина дома почти всегда. Нащупала выключатель.
Тапки мои стояли не у вешалки, где я их всегда оставляю, а в углу за тумбочкой. Пальто моё висело внутри гардероба, на плечиках, как будто гость пришёл и его убрали с глаз. На крючке – связка с брелоком-сердечком. Кристинина.
Я прошла к двери большой комнаты. Закрыта.
– Кристин!
– Мам, я на кухне.
Голос – сладкий. На «вы», но «мам». За три года я так и не привыкла.
Кристина сидела за столом, в наушниках, с телефоном. Подняла голову, улыбнулась широко, по-голливудски, как привыкла улыбаться в свои сторис.
– Мам! С работы? Ой, мы тут… ну в общем, мы вам сюрприз сделали.
– Сюрприз?
– Денис скоро будет, он за вином. Пойдёмте, покажу!
Она взяла меня за локоть – мягко, как медсестра ведёт пациента.
Маленькая комната – та, что раньше была Денискиной до пятнадцати лет, потом я сделала там кабинет с диваном, – стояла открытая. Внутри – моя кровать. Мой комод (двадцать восемь лет назад подарил отец на свадьбу, тёмный шпон, уголок отколот). Моё трюмо с круглым зеркалом – единственная вещь от бабушки, которая у меня осталась. Книжный шкаф уже не вмещался – часть книг лежала стопками на полу. Зимняя одежда – в одном пакете, летняя – в другом, оба под кроватью.
– Вот видите, как уютно! Мам, ну вы же рано встаёте, к кухне ближе, в туалет ближе, не надо через всю квартиру топать. И тише тут, окно во двор.
Я молчала. Смотрела на свой комод.
– А большая?
– Ну а большая – мы с Денисом. Мы же планируем ребёнка, мам. Надо больше пространства, кроватку поставить. Я даже дизайнерскую раскладку сделала, вам показать?
Щёлкнул замок входной двери. Денис – в куртке, с пакетом из «Винного склада».
– Мам, привет! Видела? Мы постарались, тебе же удобнее теперь будет, тёть Свет рассказала, что у её мамы тоже маленькая комната, и нормально. Тебе же не трудно?
Я посмотрела на сына. На его лицо – папино, абсолютно. У Андрюши была такая же ямочка на подбородке, такие же серо-голубые глаза. Только Андрюша никогда бы такого не сказал.
– Не трудно, Денис.
И пошла в маленькую. Закрыла за собой дверь.
На двери большой комнаты они через два дня врезали новый замок. «Мам, ну ты понимаешь, у нас же там личное пространство, мы взрослая семья. Я тебе ключ дам, если что нужно». Ключ они мне не дали ни разу.
Я жила в маленькой. Готовила ужин на троих. Стирала их вещи – Кристина однажды загрузила свою стирку в машину и забыла, и следующие три года я просто стирала всё подряд. Платила коммуналку – двенадцать тысяч с лишним за трёшку зимой. Платила за интернет. Покупала продукты – больше тридцати тысяч в месяц на всех. У меня зарплата восемьдесят пять, после налога семьдесят четыре. Пять тысяч на лекарства – у меня щитовидка, без таблеток никак. Двенадцать – коммуналка. Тридцать пять – еда. На остальное – одежда, парикмахерская раз в три месяца, что-то отложить.
Денис получал, как он говорил, «сто двадцать чистыми» – менеджер в каком-то IT, я толком не вникала. Кристина не работала. «Ищу себя, мам». Три года искала. Снимала сторис в соцсети, где делала йогу на фоне моей кухонной плитки и подписывала «утро в нашем гнёздышке».
Денис деньги «откладывал на ипотеку». Я не считала, сколько он отложил. Однажды спросила – «мам, ну скоро уже, ещё чуть-чуть, у нас же планы». Через год после переезда он купил себе «Киа Рио», новенькую, в кредит. На вопрос «а как же ипотека» сказал: «Мам, ну машина-то нужна, я Кристину вожу, ты что». Через полтора года Кристина поехала на Бали – одна, «с подругами на ретрит». Стоило, как я потом из любопытства погуглила, тысяч сто пятьдесят. Через два года Денис купил игровой компьютер за двести тысяч.
А ипотеку всё не оформляли.
Андрюша умер в марте двадцать первого. Инфаркт на работе, ему было сорок девять. Денис тогда учился в магистратуре, жил в общежитии, приехал на похороны на одну ночь. Кристина – уже была у него, но на похороны не приехала, «не успела с работой», подрабатывала продавцом в косметичке.
Два года я жила одна. Не плохо, не хорошо – просто одна. Денис звонил раз в месяц, спрашивал «мам, как ты», я говорила «нормально», и он быстро переключался на свои дела. Я перестала готовить много – варила себе суп на три дня, ела с хлебом, ходила на работу, в субботу мыла квартиру, в воскресенье ехала на кладбище.
В двадцать третьем, в апреле, Денис пришёл с Кристиной – «мам, мы хотим познакомить тебя по-настоящему, расписываемся в июне». Кристину я раньше видела два раза, мельком. Они сели у меня на кухне, Кристина с тортом от «Сладкоежки», Денис с тюльпанами.
После чая Денис сказал, не глядя в глаза:
– Мам. Слушай. Мы с Кристей подумали. Свадьбу скромную сделаем, с расходами тяжко. Снимаем-то однушку на Затулинке за двадцать восемь, плюс еда, плюс на ипотеку чтоб откладывать. Может, мы к тебе переедем? Ну на полгода, пока я в кадровый резерв пройду на новой работе, оклад поднимут. Помогать будем, и тебе одной тяжко уже два года, я ж вижу.
Я тогда ничего не услышала кроме «помогать» и «вижу».
– Перевозитесь. В большой комнате будете.
– Спасибо, мам. Мы тебе вечно благодарны будем.
Кристина протянула мне руку через стол:
– Мам, можно я вас сразу мамой буду называть? У меня своя – далеко, в Бердске, я с ней мало общаюсь. Вы будете мне как родная.
Я разрешила.
Через два месяца после переезда Кристина начала перевешивать мои фотографии в коридоре. «Мам, я вот тут икебану повешу, а вашу с дядей Андрюшей – в комнату вашу, она же там будет на виду, лучше же». Я разрешила.
Через год Денис записал на меня доверенность – «мам, я тут квартиру по работе оформлял для шефа, нужно было подписать срочно, ты подписала?» Я подписала. Что подписала – не вчиталась.
Так оно и шло.
В большой комнате на стене над кроватью раньше висел наш свадебный портрет – Андрюша в светлом костюме, я с букетом гладиолусов. Кристина перевесила его в коридор. Потом сняла «на время уборки». Я нашла его в чулане за пылесосом, в декабре прошлого года. Просто стоял лицом к стене.
Планшет Кристины я нашла случайно. Она оставила его на кухонном столе, экраном вверх, забежала в большую комнату переодеваться. Денис был в командировке. Я мыла посуду – мой взгляд скользнул по экрану, и я бы прошла мимо, если б не одно слово в чате с какой-то «Леркой».
«Свекровь».
Я остановилась. Не вытирая рук, села на табурет и развернула планшет к себе. Чат прокручивался в две стороны. Я прокрутила вверх.
«Лер, ну ты прикинь, она опять с кулёчками за продуктами»
«Слушай, Кристь, тебе повезло, моя свекруха со мной первый месяц грызлась как собака»
«Так это да, моя овца тихая, я её три года уже разделываю»
Я читала минут десять. Не отрываясь.
«Денис говорит, бабка скоро на пенсию, пенсия восемнадцать, нам её содержать ещё, ну вообще»
«Ну ты не торопись, она же квартиру тебе и Денису по факту оставит, она сама никуда не денется, куда ей идти»
«Ну я и не тороплюсь, я с лица серьёзная, веду, как надо. Большую комнату вот забрали, она пикнула? Нет. Я просто мягко сказала "мам, вам же удобнее", и всё. С такими только мягко»
Дальше – смайлик. Смеющийся, со слезой.
«Кристь, а если она того, в смысле ну заболеет?»
«Ну тогда сиделка, мы с Дениской справимся, главное чтоб квартиру не успела никому отписать. Я Дениске напоминаю, пусть прозондирует. Завещание у неё точно на него, я узнала»
Я сидела с планшетом минут сорок. Не плакала. Не дрожала. Я просто очень спокойно сидела и поняла одну вещь: я никому не нужна. Никому конкретному. Я нужна как функция – квартира, плита, стиральная машина и пенсия в восемнадцать тысяч через семь лет.
Я вытерла руки о фартук. Закрыла планшет. Положила его обратно точно так, как лежал. Кристина вышла из комнаты – в халате, с распущенными волосами.
– Мам, посуду моете? Я вам помогу!
– Нет, Кристин. Я уже всё.
– Ой, спасибо, мам, я так устала сегодня…
– Не за что.
Я ушла в свою маленькую. Закрыла дверь. Открыла телефон и нашла в контактах Лидию – нашу с Андрюшей юристку, которая когда-то оформляла наследство после его мамы. Написала: «Лида, мне нужна консультация. Срочно. Платно».
Она ответила через десять минут: «Завтра в шесть приходи».
Лида сидела в своём кабинете на Красном проспекте, в очках, с распечатанным договором перед ней. Я ей рассказала всё.
Она слушала молча. Потом сказала:
– Марин. Доверенность отзовём – пиши заявление, я заверю. Завещание – у тебя есть?
– Я писала на Дениса в двадцать первом году. Кристина и тогда уже знала.
– Перепиши. На кого захочешь – на дальнюю родственницу, на государство, на храм.
– У меня племянница есть. Сестры дочка. В Барнауле.
– Пиши на племянницу.
– Лида. Они же там прописаны. Я их могу выписать?
Лида сняла очки.
– Марин. Ты собственник единственный?
– Единственный. Квартира приватизирована на меня одну, Андрюша в приватизации не участвовал, был тогда в командировке.
– Тогда выписывай через суд по статье 31 ЖК. Бывший член семьи собственника. Денис уже бывший – у него своя ячейка, жена. К маю выпишу.
– А до суда?
– А до суда – меняй замки. Их вещи – вынеси. Имеешь полное право, ты собственник. Они снаружи, ты внутри. Полиция приедет, увидит документы, пожмёт плечами и уедет.
– Лид. А по-человечески?
Лида посмотрела на меня. У неё две дочки, обеим под тридцать, я знаю.
– Марин. По-человечески – ты три года содержала взрослого мужика и его жену, которые в чате обсуждают твою смерть как кадровый вопрос. По-человечески – ты опоздала.
Я заплатила пятнадцать тысяч за консультацию и пакет документов. Вышла на улицу. Стоял конец февраля, мороз минус двадцать, у меня щёки прилипали к шарфу. Я шла пешком до метро минут двадцать и ни разу не остановилась.
Две недели я готовила всё. Не торопилась.
Отозвала доверенность на Дениса. Переписала завещание – на Аню, племянницу из Барнаула. Открыла отдельный счёт в другом банке, перевела туда сбережения – девятьсот тысяч, накопленные за пять лет вдовства. Поменяла все пароли. Заказала новые замки – два, на входную дверь. Договорилась с мастером на пятницу, шестого марта, на десять утра.
Денис и Кристина в ту пятницу уезжали на дачу к её подруге Лерке – той самой Лерке. У Лерки был тридцатый день рождения, гуляли с ночёвкой на двое суток. Я знала про эту дачу две недели – Кристина обсуждала её при мне за ужином, не таясь.
В пятницу в восемь утра Денис погрузил в багажник «Киа» сумки – и они уехали. Кристина чмокнула меня в щёку. Денис сказал «мам, ужин в холодильнике». В холодильнике лежал контейнер с пельменями из «Пятёрочки», которые я же и купила вчера на свои.
В девять я начала собирать их вещи. Денискины – в его рюкзак, в две спортивные сумки и в большой чемодан, который мы покупали ему на студенческую поездку в Питер. Кристинины – в её два чемодана, плюс пакеты от «Лэтуаль», в которые я свалила её косметику с тумбочки и из ванной. Их планшет, ноутбук, игровой компьютер Дениса – всё в коробки. Игровое кресло – в коридор. Всё, что было в большой комнате, что не моё.
Я работала четыре часа без перерыва. К часу дня всё стояло на лестничной площадке аккуратными кучами. Никаких помоек, ничего сломанного – их вещи берегла, чтобы потом не сказали «вы нам всё разбили».
Замки мастер врезал к двум. Старые вынес и забрал.
К двери я приклеила записку. Распечатала на работе ещё накануне, на принтере в бухгалтерии:
«Денис, Кристина.
Вы планировали жизнь без меня. Начинайте прямо сейчас. Квартира моя. Все документы у юриста. Завещание переписано. Доверенность отозвана. Ключи у консьержки не оставляла – я больше не "мама в кулёчках".
Денис, в маленькой комнате на трюмо стоит фотография, где тебе три года и ты сидишь у папы на руках. Можешь забрать. Остальное – ты вынес сам.
Марина Викторовна».
Викторовна. Я в этой записке сама себя по отчеству, впервые за двадцать восемь лет. Понравилось.
Я закрыла дверь на новый замок. Перевела телефон в режим «не беспокоить» до понедельника.
Они приехали в субботу в полночь. Денис ломился в дверь. Кристина стучала в окно с улицы – встала на капот машины. Денис орал «мам открой, мам у нас вещи на лестнице, мам ты что, рехнулась?!» Кристина рыдала, потом просила соседей, потом вызывала полицию.
Полиция приехала в час ночи. Я открыла наряду, показала документы. Старший лейтенант посмотрел, кивнул, сказал Денису: «Мужчина, отойдите от двери. Гражданка – собственник. У вас регистрация есть, но не право проживания. Споры – через суд». И уехал.
Денис с Кристиной собирали вещи на площадке до трёх ночи. «Киа» не вмещала всё – Денис поехал в первый рейс, потом за вторым. Я лежала в своей маленькой комнате, в темноте, и впервые за пять лет не плакала.
Утром дверь в большую комнату была открыта. Я вошла. Пустая. Только их кровать, шкаф ИКЕА (купленный ещё в восемнадцатом, до ухода) и пыль за тумбочкой – большая, мохнатая. Кристина три года говорила, что убирает.
Я перенесла свой комод обратно. Свадебный портрет с Андрюшей достала из чулана и повесила на старое место.
В понедельник я вышла на работу. В обед спустилась в кафе на первом этаже бизнес-центра. В очереди передо мной – Татьяна Михайловна, коллега из отдела продаж. Мы сорок лет здесь не пили вместе кофе, но кивали друг другу.
– Марин. Это правда, что говорят?
– Что говорят?
– Что ты сына с женой выгнала. Вещи на улицу выкинула. Денис – он же твоя кровь, единственный сын, как ты могла…
В кафе было полно народу. Кассирша замедлилась, отсчитывая мне сдачу.
– А кто говорит, Татьян?
– Ну Светка с пятого этажа, у неё мама с Кристининой мамой какая-то общая знакомая. Марин, у тебя ж кроме Дениса никого. Он же папу потерял. Куда им сейчас, на съём?
– На съём.
– Марин. По-матерински говорю. Бог с ним, что они в чате что-то писали, может, дурачились. Молодые же. Помиритесь, пока не поздно. Ты ж потом локти кусать будешь.
Я посмотрела на Татьяну. У неё двое сыновей, оба в Краснодаре, ездит к ним два раза в год.
– Татьян. А вы сами – у Витьки с Серёжей живёте, когда к ним ездите?
– У Витьки. У него четырёхкомнатная.
– И вас в маленькую комнату не переселяют?
– Конечно нет, что ты. Витька мне всегда лучшее. Мы всегда в гостиной.
– Вот и я, Татьян, в большой. У себя. В своей квартире. Тоже всегда.
Татьяна замолчала. Кассирша протянула мне сдачу. Я взяла поднос с сырниками и пошла к столику.
Прошёл год.
Декабрь, снег, у меня в окне фонарь и сугроб на парапете. Племянница Аня в субботу прилетела из Барнаула на выходные. У неё двое детей, муж работает на железной дороге, они хорошие. Аня сидела у меня на кухне, ела сырники, я рассказывала, как красила потолок в большой – сама, по стремянке, в ноябре.
Звонок в домофон. Лена с шестого этажа, моя подруга.
– Марин, ты дома? Я к тебе на минутку.
Зашла. Поцеловала меня в щёку.
– Марин. Слушай. Я вчера на Заельцовской встретила Танечку – помнишь, мы с ней в школе вместе учились, она с Кристиной знакома, через какие-то общие тренажёрки. Она мне такое рассказала. Я не знала, рассказывать тебе или нет. Но ты знай.
– Лен. Говори.
– У Кристины родилась девочка. В сентябре. Назвали Алисой.
Я кивнула. Я знала, что Кристина беременна – через одну общую знакомую узнала ещё в феврале. Денис мне за весь год ни одного сообщения не прислал. Ни одного. Я тоже.
– Они сейчас живут на Демакова, в однушке, снимают за тридцать пять тысяч. Кристина не справляется, у неё после родов депрессия. Денис в командировке постоянно, новая работа подразумевает разъезды. И вот. Кристина позвонила своей маме. Та живёт в Бердске. Уже два месяца у них.
– И что?
– Марин. Ну она там стирает. Готовит. С Алисой ночует. Спит на раскладушке в кухне, потому что в комнате – Денис с Кристиной и кроватка. Ей шестьдесят два, она бухгалтером в «Бердскхлебе» всю жизнь, два года как на пенсии. Танька говорит – мама вся серая, не высыпается, на ней вся стирка, готовка, прогулки. Кристина с ней – «мам, ты же видишь, я не могу, сделай ты». Денис тёще: «Татьяна Андреевна, ну поднажмите, мы вам потом отдохнуть дадим, как Алиска подрастёт».
Аня слушала молча, чай помешивала.
Я тоже молчала. Долго.
– Марин, ты чего?
– Ничего. Лен, налить тебе чаю?
– Налей. Ой, ну я думала, ты порадуешься, или вспылишь, или ещё что. А ты молчишь.
Я налила ей чай.
– Лен. А я и не радуюсь, и не злюсь. Я просто узнаю.
– Что узнаёшь?
– Узнаю, как они живут, когда некому их обслуживать бесплатно. Они не разучились так жить, Лен. Они, наоборот, очень хорошо живут – они просто нашли следующую. Раскладушка в кухне у тёщи, раскладушка в маленькой комнате у свекрови – какая разница. Главное – чтобы был кто-то, кто стирает.
Лена не нашла, что ответить. Допила чай и ушла.
Аня подошла, обняла меня сзади.
– Тёть Марин. Я тут с вами.
– Я знаю, Аня.
Так что скажете? Я правильно сделала, что выкинула их вещи, поменяла замки, переписала завещание? Или должна была попробовать поговорить, помириться, простить? Или хотя бы – внучку Алису увидеть, хоть один раз, она же ни в чём не виновата. Я об этом думаю каждый вечер, когда иду спать. Я про Алису думаю чаще, чем про Дениса с Кристиной.
Может, я мстительная стерва, которая отомстила за переселение в маленькую комнату и за смайлик в чате – и тем самым лишила себя единственной внучки. Может, я взрослая женщина, которая в пятьдесят два наконец поняла, что её три года использовали под видом семьи. А может, и то и другое сразу. Что скажете? Я правда хочу знать.
Снег на парапете лежит ровный, никем нетронутый. Раскладушка у Татьяны Андреевны на кухне, наверное, скрипит.