– Мам, мы через пятнадцать минут.
Я стояла в халате, с мокрой головой. Суббота. Девять утра. Единственный день, когда я собиралась дойти до поликлиники – записалась к ревматологу за три недели.
– Алевтина, сегодня суббота. Я же говорила, что у меня запись к врачу.
– Ну мам, ну пожалуйста. Нам с Борисом надо в ИКЕА, там доставку отменили, а шкаф оплачен. Максимум три часа.
Три часа. Я уже знала, как это работает. Три часа у Алевтины – это шесть. А запись к ревматологу – это ещё месяц ожидания, потому что талонов нет до апреля.
Но я сказала «ладно». Потому что Мишка уже звонил в домофон, а Поля на руках у Бориса тёрла глаза – не проснулась толком.
Я впустила их, сняла с Поли курточку, усадила Мишу за стол, достала кашу из холодильника и начала греть. Борис кивнул мне из прихожей и ушёл. Даже не разулся – развернулся и вышел.
Я набрала поликлинику. Автоответчик: «Все операторы заняты». Три минуты ожидания, потом гудки. Перезвонила. На четвёртой попытке услышала живой голос. Объяснила, что не приду. «Ближайшая свободная дата – двадцать второе апреля», – сказала регистратор. Через шесть недель. Я положила трубку и пошла варить Мишке макароны, потому что каша ему «скользкая».
К часу дня я уже понимала, что три часа прошли. Набрала Алевтину.
– Мы ещё выбираем столешницу. Скоро.
– Скоро – это когда? У меня тоже планы на вечер, Алевтина.
– Мам, ну какие планы? Ты же дома.
Я дома. Всегда дома. И значит, планов у меня быть не может. Я стиснула телефон и ничего не ответила.
К четырём я накормила детей обедом – суп с вермишелью и котлеты. Вермишель я покупала сама, и мясо тоже. К пяти – сварила им ещё и полдник, оладьи с вареньем, потому что Поля отказалась от творога. В шесть Мишка попросился гулять, и я вывела обоих во двор. Полю несла на руках до площадки, потому что она устала и капризничала. Спина заныла на третьей ступеньке, и я переложила девочку на другое бедро.
В семь вечера Алевтина приехала. Десять часов. Не три.
– Спасибо, мам! Там такие очереди были, ты не представляешь.
Я посмотрела на неё. Волосы уложены. Ногти с новым покрытием – утром были без лака. Я заметила, но не сказала.
– Алевтина, – я старалась говорить ровно. – В следующий раз предупреждай за день. И не обещай три часа, если знаешь, что будет десять.
Она остановилась в дверях. Скулы напряглись, губы сжались.
– Ну мам, ну что ты начинаешь? Я же не специально. Ты же их любишь, тебе с ними хорошо!
Я люблю. Мне с ними хорошо. Но мне шестьдесят один год, и у меня ноют суставы, и запись к врачу была единственная за месяц.
Я промолчала. Она забрала детей. А я села на кухне и минут двадцать просто сидела, потому что не было сил ни встать, ни включить телевизор.
В понедельник Алевтина привезла детей как обычно. В половине восьмого. Поцеловала Мишу, поправила Поле заколку, сказала «пока, мам» и уехала. Ни слова про субботу. Ни слова про врача.
И я поняла, что для неё та суббота – это не проблема. Это норма.
***
Через месяц стало хуже.
Алевтина заканчивала работу в пять. Я это знала точно, потому что три года назад, когда всё началось, она сама сказала: «Я в офисе до пяти, потом пятнадцать минут на дорогу – к половине шестого заберу».
Половина шестого стала шестью. Шесть стала половиной седьмого. А потом я перестала ждать её раньше семи.
Каждый вечер – одна и та же картина. Мишка делает уроки за моим кухонным столом, почерк у него крупный, буквы ползут вниз, и я поправляю ему тетрадку. Поля рисует рядом – кошек, всегда кошек, фиолетовым фломастером. Я грею ужин. Потом остужаю, потому что дети уже поели, а мамы всё нет. Потом грею снова – для Алевтины. Курица с гречкой. Та самая курица, которую я купила на свою пенсию, разделала и запекла в духовке полтора часа.
Однажды в четверг она не брала трубку сорок минут. На часах было без четверти семь. Поля плакала – хотела к маме. Мишка спрашивал: «А мама скоро?» Я не знала, что ответить.
– Скоро, Мишенька, скоро, – сказала я, а сама набирала номер в четвёртый раз.
Гудки. Тишина. Снова гудки.
Я позвонила ей на рабочий. Секретарь сказала: «Алевтина Борисовна ушла в половине пятого».
Половина пятого. А на часах – без четверти семь. Два часа и пятнадцать минут. Куда?
Поля уже не плакала – устала. Уснула прямо на диване, свернувшись в клубок, прижав к себе мою диванную подушку. Я накрыла её пледом и села рядом. Мишка включил мультики на планшете и молчал. Он уже не спрашивал, когда придёт мама.
Вечером, когда она наконец приехала – в десять минут восьмого, – я покормила детей, переодела Полю, собрала Мишкин рюкзак. Всё как обычно.
– Задержали на планёрке, – бросила Алевтина, не глядя мне в глаза.
– В половине пятого ты ушла с работы, Алевтина. Мне секретарь сказала.
Она остановилась. Повернулась.
– Мам, ну ты ещё и на работу мне звонишь? Следишь, да?
– Я не слежу. Я волнуюсь. Ты не берёшь трубку сорок минут, а у меня твои дети. Мне что думать?
– Я в пробке стояла.
Два с половиной часа в пробке. Я посмотрела на неё и ничего не сказала. Но ночью, лёжа без сна, открыла телефон. Посмотрела страницу дочери. И увидела то, о чём уже догадывалась.
Фотография. Алевтина за столиком. Капучино с рисунком, тарелка с десертом. Подпись: «Четверг – маленький праздник». Время публикации – без четверти шесть.
Без четверти шесть она сидела в кафе. А я грела ей детям ужин третий раз и не знала, что сказать Поле, которая звала маму.
На следующий день, когда Алевтина привезла детей утром, я достала телефон. Показала ей скриншот.
– Это что? – она покраснела.
– Это четверг, – сказала я. – Половина шестого. Ты в кафе. А я перед Полей извиняюсь, что мама задерживается на работе. Полтора часа лишних, Алевтина. Каждый вечер. Умножь на месяц – получишь тридцать часов моего времени, о которых ты просто забыла.
Она забрала телефон из моих рук. Пальцы с безупречным френчем сжались вокруг экрана.
– Мне что, нельзя выпить кофе после работы?
– Можно. Но не за мой счёт. Не за счёт моих тридцати часов в месяц.
Она хлопнула дверью. Поля заплакала от звука. Мишка подошёл ко мне и обнял.
– Баб Лариса, ты не сердись. Мама всегда так.
Мне стало больно от его слов. Не от обиды – от того, что семилетний ребёнок привык к тому, что мама всегда опаздывает. И что бабушка всегда ждёт.
Вечером Алевтина забрала детей вовремя – в шесть. Молча. Без поцелуя мне в щёку. Я поняла, что это не благодарность. Это наказание молчанием.
Но хватило её на четыре дня. В среду она снова была в семь. А я снова грела ужин.
***
Первый раз за три года я разговорилась с Верой, соседкой с третьего этажа. Мы столкнулись у подъезда – она шла домой из магазина, я выводила внуков на прогулку.
– Ой, Ларис, ты с ними каждый день? – Вера остановилась, поставила пакеты на лавку.
– Каждый будний день. С половины восьмого до вечера.
– А тебе платят хоть?
Я посмотрела на неё. Вера не шутила – просто спрашивала.
– Нет. Это же внуки. Какие деньги.
– Ну, – Вера пожала плечами. – Моя Светка мне платит двенадцать тысяч в месяц. И я сижу два дня в неделю, вторник и четверг. Выходные – мои.
Я молчала. Вера посмотрела на меня, потом на Мишку, который качался на качелях, потом снова на меня.
– Ларис, ты хоть раз заговаривала об оплате?
– О какой оплате, Вер? Это моя дочь. Мои внуки.
– Ну и что? – Вера подняла пакеты. – Моя Светка тоже моя дочь. И внуки мои. Но время – моё. И продукты – мои. Она это понимает.
Двенадцать тысяч. Два дня. А я – пять дней, ноль рублей. И продукты покупаю сама, потому что дети едят у меня и завтрак, и обед, и полдник. Крупы, мясо, молочка, фрукты – три-четыре тысячи в неделю из пенсии. Если посчитать за три года – больше полумиллиона рублей. Моих денег. На которые никто не попросил – которые я молча тратила, потому что не кормить же внуков воздухом.
Вера ушла, а я ещё долго сидела на лавочке. Поля ковыряла песок совочком. Мишка катал младшую на горке. Я смотрела на них и считала. Три года – это примерно семьсот восемьдесят рабочих дней. По одиннадцать часов. Восемь с половиной тысяч часов. Бесплатно.
В тот вечер Алевтина приехала не одна. С подругой Настей – заехали «на минутку» за Мишкиной курткой, которую он забыл. Я налила им чай. Настя сидела за столом, рассматривала детские рисунки на холодильнике.
– Ларис, вы каждый день с ними? – Настя сказала это с таким удивлением, что я не успела ответить. – Моя мама по вторникам сидит, и то жалуется, что устаёт.
Алевтина ответила за меня.
– Маме всё равно делать нечего. Она же на пенсии. А так хоть при деле.
Я поставила чайник на плиту. Руки не дрожали. Но внутри что-то сдвинулось – как будто тяжёлый шкаф, который стоял ровно, вдруг качнулся.
– Алевтина, – я повернулась к ней. – Ты сейчас серьёзно?
– А что такого? – она подняла брови. – Ты же сама говоришь, что скучаешь без них.
Настя опустила глаза в чашку. Ей было неловко, и она это не скрывала.
В этот момент у Алевтины зазвонил телефон. Борис. Она нажала громкую связь, не подумав.
– Ну что, забрала куртку? – голос Бориса был ленивый, спокойный.
– Забрала. Сидим у мамы.
– Долго не задерживайся. И чего ты переживаешь из-за неё? Она сама рада. Ей без внуков тоскливо. Мы ей одолжение делаем, по большому счёту.
Одолжение. Три года. Пять дней. Одиннадцать часов. Ноль рублей. И это – одолжение.
Алевтина торопливо сняла трубку с громкой. Настя смотрела в стол. А я стояла у плиты, и мне стало так ясно, что яснее не бывает: для них я – бесплатный сервис, который сам рад работать.
– Вот что, – сказала я. И голос у меня был спокойный, на удивление мне самой. – Три года я сижу с твоими детьми. Пять дней в неделю. С половины восьмого утра. Одиннадцать часов в сутки. Кормлю их на свою пенсию – ни разу за три года ты не положила мне денег на продукты. Ни разу. А Борис считает, что вы мне одолжение делаете.
Алевтина открыла рот и закрыла. Настя тихо взяла сумку.
– Это тоже от нечего делать, Алевтина? Это тоже «мне всё равно»?
Дочь встала. Схватила Мишкину куртку со стула.
– Мам, ну хватит. Не при людях.
– А почему нет? – я не повысила голос. – Ты же при людях говоришь, что мне «делать нечего». Значит, при людях можно и цифры озвучить.
Она вышла не попрощавшись. Настя тоже. А я осталась на кухне, и почему-то мне было не стыдно. Впервые за три года – не стыдно за то, что сказала правду.
Но утром Алевтина снова привезла детей. Как ни в чём не бывало. И я поняла: ничего не изменится, пока я позволяю.
А через неделю мне позвонили из собеса. Путёвка в санаторий. Бесплатная, по льготе. Четырнадцать дней. Заезд – через десять дней. Соглашаться нужно сейчас, потому что список ожидания – восемь человек.
Я сказала «да». И положила трубку. И только после этого поняла, что теперь мне придётся сказать «нет» собственной дочери.
***
Я позвонила Алевтине вечером. Голос дрогнул, но я справилась.
– Алевтина, мне нужно две недели. С двенадцатого по двадцать шестое. Путёвка в санаторий, от собеса.
Пауза. Четыре секунды тишины.
– Мам, какой санаторий? А дети куда?
– Это ваши дети, – я сказала это тихо, но каждое слово стоило мне усилия. – Две недели. Договоритесь с кем-нибудь.
– С кем? – голос Алевтины стал острым. – С кем мне договариваться? У Бориса работа, у меня работа. Няня стоит денег!
– Я знаю, сколько стоит няня, – сказала я. – Я три года работала бесплатно.
– Мам, ну ты сравнила! Ты же бабушка!
– Бабушка – это не профессия, Алевтина. Бабушка – это родственник, у которого тоже есть здоровье и суставы, и которому врач прописал лечение.
Она молчала секунд десять. Потом сказала голосом, от которого мне свело челюсть:
– Хорошо. Откажись от путёвки. Я тебе сама куплю. Летом. Когда дети будут у Борисовых родителей.
Летом. Через четыре месяца. И это если Борисовы родители возьмут. А они живут в Новосибирске, и в прошлом году тоже обещали забрать – и не забрали.
– Нет, – сказала я. – Я еду двенадцатого.
– Тогда я не знаю, что делать! – она уже кричала. – Ты же понимаешь, что ты нас подставляешь!
Я держала трубку, и рука дрожала. Но голос – нет.
– Я вас предупреждаю за десять дней. У вас есть время.
Она бросила трубку.
На следующий день она привезла детей как обычно. И ничего не сказала про санаторий. Как будто разговора не было.
Через три дня – снова. Утром привезла, вечером забрала. Ни слова.
Через неделю – то же самое. До заезда оставалось три дня.
Я поняла, что она ждёт. Ждёт, что я сдамся. Откажусь. Как всегда. Потому что «я же их люблю».
За два дня до заезда я спросила:
– Алевтина, ты нашла кого-нибудь на две недели?
– Мам, я же сказала – откажись. Не надо никакого санатория.
– Я еду, – повторила я. – Послезавтра.
– Ну и как хочешь, – она забрала Полю и вышла.
Утром двенадцатого я проснулась в пять. Собрала сумку. Поезд в одиннадцать сорок. Времени хватало.
В семь тридцать раздался звонок в дверь. Мишка и Поля. Алевтина стояла на пороге в деловом костюме, на каблуках, с ключами от машины в руке.
– Мам, мне пора.
Я посмотрела на неё. На детей. На собранную сумку в коридоре.
– Алевтина. Я сегодня уезжаю. Мы же об этом говорили.
– Ну а мне на работу, – она даже бровью не повела. – Разберёшься как-нибудь. Не бросишь же их.
Не бросишь. Три года одна и та же ставка. Не бросишь. Не откажешь. Не скажешь «нет». Потому что бабушка. Потому что любишь.
Я присела перед Мишей. Поправила ему воротник. Он смотрел на меня снизу вверх – серьёзный, большеглазый.
– Мишенька, мы сейчас поедем к маме на работу.
– Зачем? – спросил он.
– Потому что бабушке нужно уехать. Ненадолго.
Я одела обоих. Взяла свою сумку. Вызвала такси. Посадила детей, погрузила Полин рюкзачок с игрушками и Мишкин портфель. И назвала адрес офиса Алевтины.
Мы приехали в девять пятнадцать. Я зашла в приёмную с двумя детьми и чемоданом. Секретарша подняла голову от монитора и замерла.
– Мне нужна Алевтина Борисовна, – сказала я.
Дочь вышла через две минуты. Увидела меня. Увидела детей. Увидела мою сумку. И лицо у неё стало таким, каким я его не видела ни разу за тридцать три года.
– Мам, – прошипела она. – Ты что делаешь?
– Я уезжаю, – сказала я ровно. – Через два часа у меня поезд. Я предупредила тебя за десять дней. Ты решила, что я передумаю. Я не передумала.
– Ты не можешь привезти детей ко мне на работу!
– А ты можешь привозить их ко мне каждый день без выходных. Три года. Ни разу не спросив, могу ли я.
Поля прижалась к моей ноге. Мишка стоял тихо, как взрослый. Я наклонилась к ним, обняла обоих. Поцеловала Полю в макушку. Мишке сжала руку.
– Бабушка вернётся через две недели, – сказала я. – Я вас люблю. Но мне тоже нужен отдых.
Я выпрямилась. Алевтина стояла с открытым ртом. Секретарша смотрела в экран, делая вид, что ничего не происходит. Из-за стеклянной перегородки выглянул кто-то из коллег.
Я развернулась и вышла. С чемоданом, без внуков. Колёсики стучали по мраморному полу вестибюля, и мне казалось, что этот звук – самый громкий, который я слышала за последние три года.
На улице я остановилась. Воздух был холодный, мартовский, с привкусом мокрого асфальта. Я стояла у входа в бизнес-центр и чувствовала, как колотится сердце. Пальцы на ручке чемодана побелели.
Мне было страшно. И одновременно – свободно. Как будто я несла что-то тяжёлое всё это время и наконец поставила на землю.
В поезде я сидела у окна и смотрела, как проплывают пригороды. Телефон зазвонил через двадцать минут. Алевтина. Я не взяла трубку. Зазвонил ещё раз. И ещё. Потом пришло сообщение от Бориса: «Лариса Петровна, вы серьёзно? Привезли детей на работу и уехали? Что за цирк?»
Я выключила звук. Откинулась на спинку кресла. За окном мелькнула берёзовая роща – голая, весенняя, в сером тумане.
Мне было шестьдесят один. Я ехала в санаторий. Впервые за три года – одна. Впервые за три года – не по расписанию дочери.
***
Прошло две недели. Я вернулась из санатория. Суставы болеть не перестали, но стало легче.
Алевтина наняла няню. Приходящую, на полный день. Сорок пять тысяч в месяц. Об этом она сообщила мне через сообщение – даже не позвонила.
Внуков я вижу по воскресеньям. Час, иногда полтора. Алевтина приезжает, сидит в машине. Детей заводит Борис. Со мной дочь разговаривает сквозь зубы – короткими фразами, не поднимая глаз.
Борис при встрече сказал: «Ну и устроили вы, Лариса Петровна. Людям на работу стыдно было смотреть». Я промолчала.
Алевтина рассказывает подругам, что мать «бросила внуков ради курорта». Мне передала Вера с третьего этажа – у них общая знакомая. Слово «курорт» – это про бесплатный санаторий от собеса. Со столовой и процедурами для суставов.
Мишка звонит мне сам, с папиного телефона. Говорит «баба Лариса, мы скучаем». Поля кричит в трубку что-то неразборчивое и смеётся.
Я скучаю тоже. Но каждое утро я просыпаюсь в восемь. Пью кофе. Иду к себе на кухню, где тихо. И никто не звонит в дверь в половине восьмого.
Три года без единого выходного. Одиннадцать часов в день. Ни рубля на продукты. И когда я попросила две недели – мне сказали «откажись».
Я не отказалась. Привезла детей к ней на работу и уехала.
Перегнула? Или три года – это достаточная причина, чтобы наконец сказать «хватит»?