Не родись красивой 226
В тот день все детдомовцы вышли работать на огород. Весна вступила в силу, земля просохла, и теперь каждый клочок нужно было вскопать, приготовить под посадку. Младших поставили собирать сгребать мусор, старшим выдали лопаты. Над огородом стоял гул голосов, окриков, смеха, недовольного ворчания.
Митька задержался в библиотеке. Он дочитывал книгу и так увлёкся, что забыл про время. А когда спохватился и явился в детдом, его тут же отправили на огород.
Все были заняты делом, но Митька заметил, как несколько мальчишек смеются над какой-то девчонкой. Впрочем, обычное дело. Но это был не тот смех, когда просто дурачатся от скуки. Нет. Они именно издевались. Митька сразу это понял.
Девчонка была незнакомая, он раньше не видел её в детдоме. Наверное, ровесница ему или чуть младше. На ней было лёгкое платье и туфли — совсем не для огорода. Лопату она держала неумело, не знала, как вогнать её в грунт, а туфли её тонули в земле.
Мальчишки выбивали у неё из рук лопату. А когда она, заплаканная, снова наклонялась и пыталась поднять её, они опять выбивали, хохотали, швыряли в неё комья.
Девчонка плакала, размазывая грязь по лицу, губы её дрожали, но она всё равно упрямо нагибалась за лопатой. Детдомовские девочки только смотрели на неё со стороны — кто с жалостью, кто с любопытством, кто с опаской, как бы самим не попасть под насмешку.
Митька почувствовал, как в нём всё закипело.
Он был старше. И это дало ему право вмешаться. Не раздумывая, он быстрым шагом направился к ним.
— Вы чего, сдурели? — крикнул он так, что даже сам удивился своему голосу.
Мальчишки оглянулись. Кто-то ухмыльнулся, кто-то хотел отшутиться, но Митька уже подскочил, вырвал лопату из рук одного и так посмотрел, что смех сразу стал тише. В его взгляде было что-то жёсткое, взрослое, такое, после чего уже не хотелось баловаться.
— Нашли над кем глумиться, — бросил он. — Идите вон свои грядки копайте.
Несколько секунд они ещё мялись, будто решая, продолжать ли, но потом всё же отступили. Переглядываясь, отошли.
Девчонка стояла, всхлипывая, вся в грязных пятнах, с лопатой в руках, будто ещё не до конца веря, что её оставили в покое.
Митька посмотрел на неё и уже совсем другим голосом сказал:
— Тебе переобуться надо.
Она только моргала мокрыми глазами и ничего не отвечала.
— Пойдём, — повторил он. — Так ты тут и туфли испортишь, и сама увязнешь.
Он повёл её в здание детдома. Шли молча. Девчонка ещё шмыгала носом, время от времени украдкой вытирала щёки грязной рукой. А Митька шагал впереди, сжимая лопату, и сам толком не понимал, почему так рассердился. Просто не мог смотреть, как сильные гурьбой измываются над одной, да ещё над новенькой, ещё не привыкшей, девчонкой.
Он быстро разыскал тётю Зину, завхоза. Та сперва нахмурилась, увидев их вдвоём, взъерошенных, но Митька сразу объяснил, в чём дело. Тётя Зина поворчала, полезла куда-то в кладовку и вынесла девчонке большие резиновые сапоги.
Та посмотрела на них почти с ужасом. Видно было, что сапоги ей не нравятся. Может, потому, что были тяжёлые, некрасивые, чужие. Может, потому, что в них она особенно ясно почувствовала, как далеко теперь её жизнь ушла от прежней.
— Не хочу, — тихо сказала она.
Митька качнул головой.
— Надевай, — сказал он. — Иначе свои туфли испортишь и уже будешь круглый год ходить в таких сапогах.
Сказал это серьёзно, без насмешки, как человек, который понимает цену вещи и знает, как устроена жизнь.
Девчонка подняла на него глаза. В них ещё стояли слёзы, но уже проступило упрямство. Она молча взяла сапоги и стала переобуваться. А Митька стоял рядом и ждал, словно само собой разумелось, что теперь он уже не уйдёт, пока не доведёт это дело до конца.
Митька копал землю и всё время, сам того не желая, боковым зрением следил за Леной. Лопата ходила у него ровно, привычно, с тем коротким, скупым усилием, в котором уже чувствовалась набитая рука. Он вгонял штык в чёрную, сырую весеннюю землю, налегал ногой, переворачивал тяжёлые пласты и почти не думал о своей работе — тело само знало, что делать. А рядом, чуть поодаль, мучилась Лена.
Сразу было видно: копать она совсем не умела.
Лопату держала неловко, руки были слабые, тонкие, не для такой работы. Сапоги вязли в земле, платье путалось, выбившиеся волосы липли ко лбу. Лицо её быстро покраснело от напряжения, дыхание стало прерывистым, но она упрямо не бросала лопату.
Митька видел это всё украдкой и почему-то злился. Не на неё — на саму эту нелепость. На то, что такая девчонка, совсем не приспособленная к огороду, стоит тут посреди сырой земли и силится делать то, чего её, видно, никогда в жизни не заставляли делать. А вокруг всё те же мальчишки уже начинали ухмыляться, переглядываться, подталкивать друг друга локтями. Он исподтишка показал им кулак и кивком головы указал, чтобы занялись делом.
Все последующие дни детдомовцы копали, делали гряды, сажали овощи — лук, морковь, свёклу, картошку. Работа была тяжёлая, однообразная, изматывающая. Руки гудели, спины ныли, солнце припекало всё сильнее, а над огородом стоял густой запах прогретой сырости, свежевскопанной земли и молодой зелени.
Лена страдала по-настоящему.
Это было видно по всему: по тому, как она к вечеру едва волочила ноги; как стискивала губы, чтобы не заплакать при всех; как осторожно разжимала пальцы после работы, ощущая, как каждый сустав отдаёт болью. Иногда она останавливалась на миг, закрывала глаза, но тут же снова бралась за дело. Не жаловалась. Только всё тише становилась к концу дня.
Митька не раз вставал между ней и другими. Он не умел говорить мягко, не умел особенно утешать, но рядом с ним Лене становилось спокойнее. И сама она скоро начала держаться ближе к нему — как человек, который посреди чужой и тяжёлой жизни нашёл убежище.
В один из вечеров Митя вышел во двор и увидел Лену на лавочке. Сумерки уже мягко опускались на детдомовский двор, воздух остывал после дневной жары, и всё вокруг как будто стихло. Лена сидела одна, опустив голову, и плакала — тихо, беззвучно, но так горько, что Митя сразу остановился.
Он не любил чужих слёз. Терялся. Становился неловким, не знал, что делать.
Он подошёл ближе.
— Ты чего? — спросил он грубовато, просто потому, что по-другому не умел.
Лена вздрогнула, быстро вытерла лицо, но слёзы всё равно блестели на щеках.
— Ничего.
— Ну, раз ничего, тогда чего ревёшь?
Она всхлипнула и отвернулась. Митя постоял, потом сел на край лавки.
— Привыкнешь, — сказал он после паузы. — Тут ко всему привыкают.
Она покачала головой.
— Я не хочу ко всему этому привыкать.
Голос у неё был слабый, дрожащий, но в нём уже слышалось не одно только бессилие, а и обида на жизнь, которая слишком резко, слишком бесповоротно опрокинула её в эту новую, грубую реальность.
Митя молчал. Потом сказал уже тише:
— Хочешь не хочешь, а придётся.
Продолжение