Телефон зазвонил в десять вечера. Я держала Артёма на коленях – он засыпал прямо в синей кофте, той самой, с заплатой на локте. На экране высветилось: «Дядя Гена».
Я знала, что дед умер ещё с утра. Мне Тамара написала. Но звонок дяди в такое время – это не сочувствие. Это указание.
– Лиз, – сказал он, и голос у него был такой, каким на стройке отдают команды. – По дедушке. Скидываемся все. Поровну. И без обид.
– Сколько? – спросила я.
– Завтра скажу. Считаю. Но готовь.
Он положил трубку. Я посмотрела на свои пальцы. Они были холодные. Холодные после смены, как всегда зимой – привычка от цеха. У нас в фасовке морозильники прямо за спиной, кожа на костяшках красная и трескается. Я заклеила трещину пластырем ещё днём.
Артём сопел в плечо. Я уложила его в кроватку, накрыла одеялом и села на табурет в кухне.
Сколько он скажет завтра – я не знала. Знала только, что денег у меня нет. Никаких. И не будет.
Сумму он назвал на следующий день. Позвонил в обед, прямо на работу.
– Поделили на пятерых. Я, Тамара, Светка, Виталий и ты. По семьдесят пять. Деда хоронить – дело одно, не считая копеек.
– Дядь Ген, я...
– Лиз. Ты дочка моей сестры. Дед тебя любил. Все скидываются поровну. Так правильно.
И он положил трубку.
Я стояла у конвейера, в руках был пакет с булочками, и я не могла его положить. Потом всё-таки положила. Семьдесят пять тысяч. Зарплата у меня тридцать две тысячи. Аренда за однушку – восемнадцать. Ребёнку четыре, ему обувь нужна на весну. Я уже месяц откладывала по тысяче на новые ботинки. Накопила пять.
Семьдесят пять – это два с половиной моих оклада.
В маршрутке домой я смотрела в окно и думала. Мама умерла, когда мне было девятнадцать. От воспаления лёгких – запустила, всё работала, всё было «потом полечусь». Дед остался один. Он называл меня лисёнком, когда я была маленькая, а потом, когда я выросла, говорил: «Ну ты у нас тихая, лисичка. Ничего, может, и хорошо, что тихая». Я приезжала к нему раз в месяц. Возила Артёма. Дед сажал внука на колени и говорил: «Этот будет шумный, не как мать. Ты, Лизка, хоть его-то не приучай молчать. Молчать всегда успеется».
Я Артёма как-то и не учила. Он сам у меня пошёл в бабушку – в мою маму. И в меня. Тихий.
Не скинуться я не могла. Сказать «у меня нет» – значит, при всей родне расписаться, что я не смогла дать дедушке последнее. А последнее – оно у каждого человека одно. Не пересдашь.
Я думала всю дорогу. Можно было попросить у Тамары. Она бы дала. Но Тамара тоже скидывается, у неё дочь-подросток и муж-водитель, своих расходов хватает. И потом – это значит обойти дядю Гену, прийти к его сестре. А он узнает. Гена всегда узнаёт. У него свои тропки.
Можно было занять у девочек на работе. Но у нас в цеху у всех такие же зарплаты, тысячу-две одолжить – пожалуйста, семьдесят пять – никто не даст.
Ну и оставалось одно.
На остановке у нас жёлтый ларёк микрозаймов. Я туда никогда не заходила. Знала, что это плохо. Девочки на работе говорили: одна Лена брала, потом два года вылезала. Лена у нас на конвейере всегда сидела с лицом, на котором читалось это самое «два года вылезаю». Она и сейчас осторожно ела на перерывах, считала каждую сосиску в обеде.
Я зашла.
Внутри пахло пылью и старым линолеумом. На стене – плакат с улыбающейся бабушкой и надписью «Деньги до зарплаты – быстро и без вопросов». Бабушка на плакате улыбалась слишком широко.
Девушка за стойкой даже не подняла глаз. Сидела за стеклом, листала ленту в телефоне.
– Сколько надо?
– Восемьдесят.
– Паспорт.
Я подала паспорт. Она его сфотографировала, не вставая, через стекло. Что-то ввела на компьютере. Потом распечатала договор на двух листах.
– Подпишите тут и тут.
Я подписала договор. Ставка – один процент в день. Срок – тридцать дней. Я считала в уме, пока подписывала: тридцать дней по проценту – это ещё двадцать четыре тысячи сверху. Ну, может, я отдам быстрее. Вдруг как-то справлюсь. Вдруг дадут премию или выйду на праздничную смену с двойной оплатой.
Я знала, что вру сама себе. Премии не будет. Праздничной смены тоже.
Девушка отсчитала восемьдесят купюр. Восемьдесят тысячных бумажек. Они были мятые, с загнутым уголком.
Я положила их во внутренний карман куртки и пошла домой. Пальцы у меня были холодные, и я их сунула под мышку.
Дома Артём смотрел мультик. Увидел меня – засиял.
– Мам, а ты мне сосиску купишь?
Сосисок в холодильнике не было. Я обещала вчера.
– Завтра, котик. Сегодня каша.
Он не заплакал. Только моргнул и стал смотреть мультик дальше. Артём у меня вообще тихий – в меня. Когда не плачет – мне ещё хуже. Лучше бы плакал.
Я положила деньги в кухонный шкаф, под стопку полотенец. Завтра отвезу дяде.
Похороны были в воскресенье. Холодное утро, снег ещё лежал серыми кучами на обочинах. На кладбище были только мы – наша группа человек в двадцать, из них половину я не знала, дальняя дедова родня из соседнего района.
Дед в гробу был маленький. Я и не помнила, что он такой маленький. Мне всегда казалось – большой. Может быть, потому что в детстве я смотрела на него снизу вверх. А может, болезнь его так высушила за эти полгода. Он же лежачий был – после инсульта ноги отказали. Мы думали, ещё годик протянет.
Не протянул.
Я стояла рядом с Тамарой. Она держала меня под локоть. Тамара – сестра дяди Гены, старше меня лет на тридцать с лишним, бухгалтер в районной больнице. Уже больше тридцати лет считала чужие зарплаты, и пальцы у неё всё время в движении – то скатерть теребит, то ручку крутит. Сейчас она теребила край моего рукава.
– Ты как? – спросила она шёпотом.
– Никак.
– Это хорошо. На похоронах никаких – правильно. Чувствовать будешь потом, дома. Так у всех.
Я кивнула. Голос у меня и так после двух фраз обычно садится. Я знала за собой это с детства – хочется ещё сказать, а горло уже не пускает.
Дядя Гена стоял у самой могилы и распоряжался. Кивал могильщикам, показывал, куда нести крышку, проверял что-то с фотографией на табличке. Он всегда умел распоряжаться. Он был прорабом всю жизнь, до пенсии руководил бригадой. У него получалось, что все слушались, и при этом никто не обижался. Он умел.
А я смотрела на него и думала: всё-таки он молодец. Если бы не он, никто бы из нас не справился. Я бы точно не справилась. Я не умею с фельдшерами, моргами, попом, столовой.
Знала бы я тогда, что сейчас о нём думаю, – сама себе не поверила бы. Через месяц.
***
После поминок дядя Гена собрал нас всех на кухне у деда. Это был его, дядин, дом теперь – по наследству, как старшему сыну. Ну, по предварительной договорённости. Там ещё нотариус полгода будет ходить.
На столе он разложил чеки.
– Чтобы все видели. На что ушли деньги. Я тут всю бухгалтерию веду, не хочу, чтобы потом говорили.
Чеки были разные. Ритуальная служба – автобус, гроб, копка, оградка временная, потом постоянная. Поминки – продукты, столовая. Венки.
– Каждому раздаю копии, – сказал дядя. – Это не из недоверия. Просто чтоб все были в курсе.
Он протянул мне стопку. Светлане – такую же. Тамаре – тоже. Виталию, мужу Тамары, тоже.
Я взяла. На верхнем чеке стояло: «Ритуальная служба „Память“. Оградка металлическая, установка. Восемнадцать тысяч рублей. Шестнадцатое марта две тысячи двадцать пятого года». Жёлтоватая бумажка, размером с ладонь, печать в углу.
Я сложила копии вчетверо и убрала в кошелёк, в отделение, где у меня лежат квитанции за свет и за интернет. Я квитанции храню. Привычка – живёшь по копейкам, всё нужно держать.
Светлана на улице, у подъезда, закурила и сказала:
– А чё он так? Будто мы его обворовать хотим.
– Гена всегда такой, – ответила Тамара спокойно. – Любит порядок.
– Да ну его, – сказала Светлана. – В две тысячи восемнадцатом, помнишь, когда тёть Валю хоронили? Он тогда тоже всех собрал и тоже считал. Только тогда я молодая была, не вникала.
Тамара посмотрела на неё.
– Ты к чему это?
– Да ни к чему. Просто.
Я пошла к маршрутке. Артёма я оставила у соседки. Надо было забирать.
Дома я больше не доставала эти чеки. Положила кошелёк на полку и забыла.
***
Прошёл месяц.
Я платила проценты в МФО раз в неделю, понемногу, чтобы хоть основной долг не рос. Те пять тысяч, что я копила Артёму на ботинки, я отдала в первый же платёж. Ботинки купила на рынке – синие резиновые с подкладом, за восемьсот. Они были на полразмера больше – продавщица сказала «как раз на год хватит». Я знала, что это значит – «впритык, ребёнок натрёт». Но восемьсот рублей я могла себе позволить, а тысячу двести за нормальные – уже нет.
Я перевела всю еду на каши и макароны. Молоко – через день. Мясо – раз в неделю, кусок куриной голени, варила бульон, потом из него суп, потом из остатков – на третий день – котлету для Артёма. Себе оставляла капусту с подливкой.
Артём один раз спросил:
– Мам, а ты грустная почему?
– Я не грустная, котик. Я устала.
– А ты не устайся.
Я обняла его. От него пахло детским шампунем – простым, в синей бутылке. Я этот шампунь покупала, потому что он был самым недорогим в магазине. И от Артёма всегда так пахло. Я зарывалась лицом в его макушку и держалась за этот запах, как за поручень в маршрутке на крутом повороте.
В цеху Лена-фасовщица тихо подсела ко мне на перерыве.
– Ты в МФО сходила, да?
– Откуда знаешь?
– У тебя глаза такие. У меня самой такие были.
Я ничего не ответила. Лена помолчала и сказала:
– Ты только не продлевай. Чем дольше – тем больше. Бери, где можешь, и закрывай.
– А если негде?
– Тогда хотя бы основной долг гаси. Не только проценты. Иначе они тебя как удавка – и всё. Я два года так жила. Думала, помру.
Она встала, поправила косынку и пошла обратно к конвейеру.
А где я могу. Не у кого мне взять. Тамара – с дочкой и мужем. Светлана – двоюродная, не близкая. Подруг у меня после школы не осталось – одни замуж повыходили, другие уехали. Из родни – дядя Гена. Но ему я и так должна.
Двадцать первого апреля я продлила.
А двадцать второго позвонила Тамара.
– Лиз, приезжай к деду на квартиру в субботу. Будем сорок дней готовить. И посидим, посчитаем кое-что.
– Что считать?
– Гена просит ещё по пять тысяч с каждого. На обновление ограды – якобы оседает. Я хочу сначала старые цифры посмотреть. Чтобы по совести.
Я согласилась.
В субботу я приехала на час раньше. Артёма опять оставила у соседки, заплатила ей двести рублей.
На кухне у деда уже сидела Тамара. Перед ней лежал старый белый калькулятор, у которого, я помнила с детства, залипала кнопка плюс. Она привезла его с работы. И толстая папка-скоросшиватель.
– Садись, – сказала Тамара.
Светлана пришла через двадцать минут. Прямо с работы – в халатике под пальто. От неё пахло лаком для волос.
– Гена будет к двум. У него какие-то дела.
– Какие дела у пенсионера? – Светлана хмыкнула.
– Резину переобуть, – сказала Тамара. – Зимнюю уже снимать пора.
Я вспомнила. На прошлой неделе, когда я заходила к деду на квартиру забрать его старую вязаную кофту – я просила, мне было дорого, – дядя Гена выходил из подъезда и хвастался кому-то во дворе:
– Новая, японская. Восемнадцать тысяч за комплект отдал. Зато едет!
Я тогда не поняла. То есть поняла, что дорого. Но не сложила.
Сейчас сложила.
– Достаньте чеки, – сказала Тамара. – Те, что Гена раздавал. У всех ведь сохранились?
Светлана достала свою стопку из сумки.
– У меня есть.
Я полезла в кошелёк. Мои копии лежали там, где я их оставила в марте, между квитанциями за свет.
Тамара открыла папку. У неё была своя стопка копий, плюс ещё какие-то чеки от Гены, которые она собирала отдельно, плюс записи карандашом.
Она начала раскладывать.
– Так. Автобус – двенадцать тысяч. Гроб – тридцать восемь. Копка – восемь. Цветы – семь. Венки – девять. Поминки – семьдесят восемь. Постоянная оградка...
Она остановилась.
Взяла свой чек на оградку.
Потом взяла мой чек на оградку.
Потом чек Светланы.
Потом порылась в своей папке и достала ещё один чек на оградку.
У всех нас были одинаковые – от шестнадцатого марта. А этот, четвёртый, из её папки, был от другого числа. Тамара положила его рядом с моим, отделив от остальных. На столе перед нами оказалось два чека – мой и тот, из её папки.
– Девочки.
Голос у неё стал ровный, как когда она диктует цифры по телефону на работе.
– Девочки. Тут два чека на оградку. Один от шестнадцатого марта. Другой – от двадцать третьего марта. Сумма одна. Восемнадцать тысяч.
В кухне стало тихо.
Я наклонилась и посмотрела внимательно. Мой чек – тот, который я в день похорон получила, шестнадцатого. И другой – с печатью той же ритуальной службы, та же сумма, восемнадцать тысяч, но дата – двадцать третье марта. Через неделю.
И печать – та же. И штрих-код – почти такой же. Только номер бланка другой. Я это сразу увидела. Привычка – на квитанциях номер смотреть, чтобы потом, если что, найти можно было.
Светлана взяла оба в руки.
– А это чё? Ограду что, два раза ставили?
– Не ставили, – сказала Тамара спокойно. – Мы со Светой ездили на кладбище неделю назад, на сорок дней готовились. Ограда одна. Та самая, серая, с прутьями.
Тамара уже считала на калькуляторе. Кнопка плюс залипала, она нажимала её дважды, по привычке.
– По двойной бухгалтерии вышло. Гена по обоим чекам себе списал. Каждый из нас давал по семьдесят пять. Триста семьдесят пять тысяч общая сумма. По его расчёту получалось триста семьдесят пять и было. А по факту – триста пятьдесят семь. Восемнадцать он себе вернул. Через дубль.
Светлана сказала слово, которое я не буду повторять.
Я сидела и смотрела на два чека.
Поверить было невозможно. То есть умом понимала – но нужно было услышать это вслух ещё раз.
– Тётя Тамара. Получается, дядя Гена –
– Получается, что дядя Гена восемнадцать тысяч из общих денег вернул себе. Твоих, моих, Светкиных. И Виталиных. И своих формально тоже – но фактически он на них и не тратился.
– А у меня семьдесят пять – это были не мои, – сказала я тихо. – Я в МФО взяла.
Тамара посмотрела на меня. Долго. Потом положила калькулятор и сказала:
– Ты что.
– Восемьдесят. Под процент в день. Я уже месяц плачу.
Светлана тоже на меня посмотрела. У Светки лицо громкое всегда – брови, скулы, глаза. А тут вдруг стало тихое.
– Лиза. Ты сдурела? Почему не сказала?
– Я не могла сказать. Дядя Гена сказал – поровну. И без обид. Я думала – если я скажу «нет», получится, я деда не люблю.
Тамара закрыла глаза.
И в эту секунду в коридоре зазвенели ключи. Связка из пяти ключей и брелка от машины – я бы её узнала из тысячи. Дядя Гена пришёл.
***
Он зашёл на кухню в куртке, румяный, видно, с мороза.
– Девки, я тут чай... – начал он.
И увидел стол.
На столе лежали два чека. И калькулятор. И открытая Тамарина папка.
Он не сразу понял, я видела. Секунду стоял.
Потом сказал:
– Та-ак.
– Гена. – Тамара даже не встала. – Сядь.
Он сел на табурет. Куртку снимать не стал.
– Объясни нам, пожалуйста, эти два чека.
Гена посмотрел на чеки. Я смотрела на него. У него скулы – широкие, выпирающие, лицо книзу шире, чем сверху. И когда он напрягается, скулы ещё больше выпирают. Сейчас они были как у каменной маски.
– А чего объяснять. Оградка же стоит. Вон, на кладбище. Все видели.
– Оградка стоит одна, Гена. А чеков два. И сумма одна.
– Так это. Ну, поставили, потом перевыставили. У них там у ритуальщиков бардак.
– Гена. Я тридцать два года в бухгалтерии. У них не бардак. У них две даты – значит, две операции. И печать настоящая.
Он молчал. Светлана сидела как сжатая пружина.
– Хорошо, – сказал Гена. – Хорошо.
И вдруг – я никогда такого не видела – он стукнул кулаком по столу. Не сильно. Но хватило, чтобы калькулятор подпрыгнул.
– А вы посчитайте! – сказал он. – Вы посчитайте, что я сделал! Я с фельдшером договаривался. Я гроб выбирал. Я в пять утра в столовую ездил – меню согласовывал. Я полицию вызывал, когда деда нашли. Я в морге сидел три часа – оформлял. Я с попом договаривался. Я в ритуальной службе торговался, я их сбил с пятидесяти на тридцать восемь по гробу. Я неделю ни ел, ни спал. А вы что сделали? Деньги дали и забыли. А я – бегал. Это что, не труд? Это бесплатно, что ли?
– Гена, – сказала Тамара.
– Я не воровал! – он почти кричал. – Я взял за свой труд! Вы все приехали на готовое! Я организовывал! Я договаривался по знакомству, чтобы дешевле! Если бы я не торговался, оно бы вам всем по сто тысяч встало, а не по семьдесят пять! Я вам сэкономил! А вы мне восемнадцать тысяч жалеете!
Светлана тоже вскочила.
– Гена, ты в две тысячи восемнадцатом тоже «организовывал»? Я тогда молодая была, тёть Валиных денег не считала. А сейчас ты на чужом горе свой ремонт делаешь!
– Не на чужом! На общем! Я же тоже скинулся!
– Ты скинулся – и тут же забрал.
– Я взял за труд!
И тут я подняла голову.
Голос у меня всегда садится после двух-трёх фраз. Я это знаю. Я приготовилась.
– Дядь Ген, – сказала я.
Он посмотрел на меня. У него лицо было красное.
– Дядь Ген. Я взяла в МФО восемьдесят тысяч. Под один процент в день. Я уже четыре раза по пять тысяч заплатила процентов. Я Артёму сосиски не покупаю – на каше сидим. Я ботинки ему за восемьсот рублей взяла, на рынке, резиновые. Чтобы вам семьдесят пять отдать. Вы мне сейчас говорите – это ваш труд. А мой ребёнок без мяса месяц.
Я думала, голос сядет на «процент». Не сел. Я говорила дальше, и он держался.
– Я не говорю, что вы не бегали. Бегали. Спасибо, что бегали. Но вы – на пенсии, в своей квартире, на своей машине. А я в съёмной однушке, фасовщицей. И мне восемнадцать тысяч – это два месяца жизни. А вы их взяли и на резину пустили.
Гена дёрнулся.
– Откуда ты знаешь про резину?
– Вы во дворе хвастались. На прошлой неделе. Я кофту дедову забирала.
Он замолчал. Тамара посмотрела на него.
– Гена. Слушай меня внимательно. Лизе вернёшь её семьдесят пять. Полностью – потому что она в долг полезла, чего ты не знал. Мне и Свете – вернёшь нашу долю от твоих восемнадцати. Каждому по четыре пятьсот. Виталия я сама уговорю. И Лизе ещё переплату по процентам компенсируешь. Сколько уже набежало?
– Двадцать тысяч примерно, – сказала я. – Если сейчас закрою. А пока ты ищешь – ещё капает.
– Значит, девяносто пять минимум, плюс проценты до дня выплаты. Уточнишь в МФО, когда приготовишь. Девочкам – по четыре пятьсот. Мне – четыре пятьсот.
Гена сидел и смотрел в стол.
– У меня сейчас нет, – сказал он. – Я на резину...
– Я знаю, что у тебя на резину. Найдёшь. Машину продашь, в долг возьмёшь, не моё дело. Срок – неделя.
– Тамар, ты чего, какая неделя, я...
– Гена. – Тамара положила руки на стол. – Ты или возвращаешь, или мы идём в ритуальную службу, поднимаем оба чека, и я как бухгалтер пишу заявление. Тебе хочется этого?
Гена не ответил.
Светлана посмотрела на меня.
– Лиз. Ты молодец, что сказала. Тихая ты, я думала, опять промолчишь.
Я молчала. Голос наконец-то сел. Просто кивнула.
***
Гена ушёл через десять минут. Не пил чай, не ел поминальные конфеты. Связка ключей звякала, когда он надевал ботинки в коридоре.
Тамара после его ухода сказала:
– Лизонька. Иди сюда.
Я подошла. Она обняла меня. От неё пахло корвалолом.
– Прости нас, девочка. Прости, что я раньше не посмотрела цифры. Я ведь по работе чужие зарплаты считаю каждый день, а тут – родное. Слепое пятно.
– Тёть Тамар. Я бы тоже не посмотрела. И сейчас бы не догадалась, если б у меня свой чек не лежал. Я ж его случайно сохранила. Я квитанции храню, привычка.
Светлана на улице, когда мы вышли, сказала:
– Лиз. Если что – я в долг дам. Без процентов. Слышишь меня?
– Я уже в долгах, Свет. Спасибо.
– Я серьёзно говорю. Если он не отдаст за неделю – ко мне. Я тебе просто дам. У меня есть.
Я не знала, что ответить. Сказала «спасибо» и пошла к маршрутке.
***
Гена принёс деньги через шесть дней.
Тамара позвонила мне и сказала: «Приезжай к деду на квартиру». Я приехала. Гена сидел на той же кухне. Перед ним лежала пачка пятитысячных.
– Девяносто восемь, – сказал он, не поднимая глаз. – Я в твоё МФО звонил, уточнял на сегодня. Считай.
Я считала. Девятнадцать пятитысячных купюр и три тысячных.
– Сходится.
Он не ответил. Я тоже ничего больше не говорила. Тамара проводила меня до двери.
– Лиза. Если он ещё что-то будет с тобой пытаться – ты сразу мне. Поняла?
– Поняла.
В маршрутке я сидела с пачкой денег во внутреннем кармане куртки. Точно как в марте, только тогда я везла отдавать, а сейчас – закрывать. Пальцы у меня были холодные, но как-то иначе. Не страшно холодные. Просто холодные.
Сначала я заехала в МФО.
Девушка за стойкой – не та, что в марте, другая, помоложе.
– Закрытие?
– Полное.
– С вас восемьдесят тысяч основной долг и восемнадцать – проценты по сегодняшнее число.
– Девяносто восемь.
– Да.
Я отсчитала. Девятнадцать пятитысячных и три тысячных. Положила на стойку.
– В расчёте, – сказала девушка. – Закрываю полностью. Квитанцию давайте сделаю.
Она напечатала. Я взяла квитанцию. Бумажка размером с ладонь, как тогда чек на оградку. Жёлтоватая. Только эта – моя.
Я положила её в кошелёк, в отделение, где у меня квитанции.
Артёма я забрала у соседки. Дома согрела ему гречку с сосиской – да, я по дороге зашла в магазин и купила сосиски. Целую упаковку, шесть штук. Он ел и смотрел на меня снизу вверх.
– Мам. А ты сегодня не грустная.
– Я сегодня не устала, котик.
Он улыбнулся и ел дальше.
Я уложила его в десять. Он опять заснул в синей кофте с заплатой на локте. Я хотела её снять, но он завозился, и я оставила.
Подошла к батарее.
Положила обе ладони. Батарея была горячая. Я держала и держала. И впервые за месяц, или за два, или сколько – пальцы у меня отогрелись по-настоящему. Не до запястий, как обычно, а до самых костяшек.
Я постояла так минут пять.
Потом подошла к кроватке Артёма. Он спал, подвернув руку под щёку. На рукаве – та самая заплата. Я положила свою ладонь сверху. Прямо на синюю заплату. Тёплое поверх детского.
Он во сне вздохнул – но не проснулся.
В кухне на столе лежала квитанция из МФО. Я её ещё перепишу в тетрадь, где у меня все домашние счета. Привычка – храню всё.
Но это будет завтра.
А сегодня – тишина. И тёплые пальцы. И сосиски в холодильнике.
И никто никогда больше не скажет мне, что моя доля – такая же, как у того, у кого в долг лезть не надо.