Еще в детстве не раз мне приходила мысль, что многие сказки написаны не совсем для детей. Намного позже на лекциях по детской литературе эта же мысль была озвучена нам преподавателем уже как данность. В тот момент, когда мысль только еще зародилась в детском сознании, для меня это была еще не аксиома, а своеобразная гипотеза, над которой хотелось поразмышлять. Однако далеко не все сказки наводили на подобные размышления.
Сказка сказке рознь... Сейчас уже, обучаясь в университете, получила информацию, что основные типы сказок — это волшебные, бытовые и сказки о животных. Меня всегда интересовал именно первый тип, потому что толкование некоторых моментов вызывало множество вопросов и догадок. Некоторые из них отсылали к легендам, иные заставляли задуматься о скрытых смыслах. Что могу сказать: девочка выросла, а желание покопаться в этом всем осталось...
Недавно довелось мне прочесть сказку Гофмана «Золотой горшок». Очень кстати прочтению данной вещи предшествовал экзамен по фольклору и лекции по античной литературе. Все это в некоторой степени заставило вновь задуматься о том, что еще с древности наши предки начинали свои размышления (в том числе и литературные) с представлений о возникновении мира, о строении вселенной, с определения места человека в этом сложном мире. Человек всегда стремился увидеть и познать больше, но способы познания, как вещает наука обществознание, тоже бывают разные.
С детства особую тягу я испытывала к сказкам о «чудиках», в которых герой, расположенный в реальном пространстве, нес в себе нечто большее, чем стандартный взгляд на мир и стандартные стремления к материальному благополучию. Гофмановский герой Ансельм под это определение прекрасно подходит. Сюжет сказки на первый взгляд весьма прост. Юноша влюбляется в магическую девушку Серпентину, а фактически в маленькую зеленую змейку, дочь архивариуса Линдгорста, и поступает к нему на службу в качестве писца, но не простого, а каллиграфа, которому предстоит копировать сложнейшие рукописи. Сам Линдгорст тоже является магическим существом: саламандром, ведущим борьбу со злой ведьмой. В Ансельма параллельно влюбляется обычная девушка Вероника, которая при помощи ведьмы хочет околдовать юношу, чтобы тот ее полюбил. Это ей почти удается, и Ансельма, потерявшего веру в магическую любовь, а вследствие этого и волшебные способности к копированию, заключают в стеклянную банку за порчу документа. В этот момент ведьма нападает на Серпентину, а юноша, рискуя жизнью, роняет бутылку вместе с собой на пол, чтобы Линдгорст его услышал и пришел на помощь к дочери. В финале отец Серпентины побеждает ведьму, Вероника выходит замуж за обычного парня и вполне счастлива, а Ансельм переселяется со своей женой Серпентиной в Атлантиду. Ну стандартная сказка, чего там выискивать? Парочка странных историй про юношу Фосфора, правда, есть, да и в финале Ансельм с Серпентиной почему-то не живут среди людей счастливо и богато, а куда-то в странное место попали. Но мало ли что сказочник мог выдумать?
Начнем мы с описания личности Ансельма и того самого дня, когда он полюбил Серпентину. Повествование начинается в день Вознесения, что является символичным. Что такое Вознесение? Это дух, который, покинув тело, уходит вверх: вертикаль. Этот символ мы видим как в античном строении вселенной, где по вертикали располагаются боги-мужчины, а по горизонтали богини, так и в славянском Сбручском идоле. Это же мы наблюдаем и в мировом дереве, символе, распространенном в фольклоре не только у славян. Человек находится в середине этой вертикали: ниже расположено подземное царство, выше — небесное. Христианское мировоззрение транслирует фактически что-то похожее на это же с точки зрения геометрии, но со своими нюансами. Так чем же Ансельм «вертикальнее» других людей, раз все мы на одном и том же уровне дерева находимся, в частности у ствола? Как писал прекрасный автор Николай Полевой: «Ногу на землю, взор в небо — вот истинное твое положение, человек!» Эта фраза звучит в повести «Живописец», герой которой, Аркадий, был чем-то сродни Ансельму: человеком двух миров. Ему тоже, наверняка, снилась далекая Атлантида, ну или нечто похожее.
Ансельм был образованным человеком (студентом) и представлял из себя непростого юношу. В нем сочетался ум и некоторая мечтательность, которая все время делала мир вокруг несколько «тесным» для него, ну либо он сам в мечтах не всегда мог справиться с управлением своим телом. Так в день Вознесения юноша опрокинул корзину ведьмы, в которой были яблоки, и услышал ее пророческие слова: «Попадешь под стекло!» Под тем самым деревом, где он впервые встретил любовь и «вознесся» к светлому чувству, студент размышлял о своей нелепости и никчемности в материальном мире. Все планы Ансельма постоянно рушились или из-за его неловкости, или из-за таинственных обстоятельств.
Что же произошло с юношей? В нем всю жизнь боролись 2 начала: мечтательность, как и стремление постичь любовь и высшую истину, боролись с желанием подтвердить в материальном мире свой социальный статус посредством учебы и достижения определенной должности. Но вот с материальным у него не клеилось. Встретившись с Серпентиной у бузинного дерева, юноша в стандартном смысле сходит с ума. Находясь у самого подножия дерева, он смотрит на крону, что в символе мирового дерева сопряжено с небесным царством. Змейка сидит именно на кроне дерева и его взор поднимается вверх... В индуистских и буддистских сказаниях змеи изображают энергию, через которую происходит просветление души и слияние с Богом...
А еще в жизни к Богу нас приближает Любовь. Наш герой влюбляется в змейку, что даже для волшебной сказки является алогизмом. Иван царевич полюбил лягушку только в образе прекрасной девушки Василисы (по фольклорным сказкам, кстати, ее звали Еленой). У Пушкина Гвидон тоже не спешил влюбляться в лебедя, пока она не стала царевной. «А как же «Аленький цветочек» Аксакова и его близнец про Чудовище Шарля Перро?» — скажете вы. А еще добавите: «Там же полюбили отнюдь не красавцев!» И будете правы отчасти. Вот эти истории уже в чем-то похожи на истории об идеальной любви, потому что героиня выбирает душу, а не оболочку своего принца, что характеризует ее, разумеется, как духовно зрелую личность.
Но здесь фактически даже интеллектуального контакта нет! Ансельм соединяется с самим чувством любви, с ее энергией напрямую, веря, что транслирующая ему любовь Серпентина и есть его идеальная возлюбленная. То есть имеет значение само чувство как абсолютная истина, истина абсолютная и непререкаемая! Эта ступень выше и сложнее, чем описанная у Перро или Аксакова, хотя последние, вне сомнения, тоже описывают чувства на порядок выше, чем отраженные в сказках, где влюбляются в плоть прекрасных принцев или принцесс. Так Ансельм сошел с ума или он наоборот обрел ум? Вот в чем вопрос!
Любовь — это всегда в некотором роде уязвимость. Она невозможна без веры, а вера — это всегда постановка в излишне открытую позицию, иногда и вовсе без защиты. С одной стороны, можно обрести глубоко родного человека, а с другой — быть жестоко раненым или преданым. Любить по-настоящему и не верить невозможно. Потому Ансельм и смог полюбить Серпентину даже в образе змеи. В нем было необходимое количество абсолютной веры, которую очень сложно сохранить в своей душе во взрослом возрасте. Но как не сойти с ума, понимая то, что любишь по-настоящему, а окружающие в лучшем случае осмеют твои чувства, а в худшем — так и вовсе тебя примут за сумасшедшего. Тут перед человеком встает выбор: быть зрячим, но осмеянным и не принятым никем кроме возлюбленного, или слепым, но понятным и приятным для всех остальных. Когда Ансельм увидел отражение Серпентины в кольце ее отца, она сказала ему: «Знаешь ли ты меня? Веришь ли ты в меня, Ансельм? Только в вере есть любовь – можешь ли ты любить?»
Прозревший человек со стороны выглядит сумасшедшим еще и потому, что ему открывается то, что не видно другим. Когда Серпентина открыла Ансельму свою любовь, а он ее принял, поверил, полюбил, его сознание начало расширяться. Юноша при каждом посещении Архивариуса обнаруживал все новые детали в его чудесном саду, а его мастерство каллиграфа становилось все искуснее. Как же мог человек, сходящий с ума, становиться лучше? Да никак! После колдовства Вероники, которое она осуществила вместе с ведьмой, Ансельм временно теряет связь с Серпентиной, а вместе с ней и дар видеть особый мир. Все у Архивариуса кажется ему обыкновенным. Юноша сделал вывод прямо противоположный действительности. Он подумал, что Вероника его не заколдовала, а расколдовала, и все прежнее было плодом его галлюцинаций. Так и люди, которые являются материалистами, слепы, а всех, выходящих за эту грань, считают сумасшедшими или попросту глупцами. Гофман гениально отразил это в эпизоде со склянкой.
Когда потерявший мастерство Ансельм ставит кляксу на оригинале документа, архивариус заключает его в стеклянную склянку. Юноша очень хорошо осознает тесноту своего положения и ограниченность обзора. Между тем, рядом с ним находятся несколько мужчин в подобных склянках и чувствуют они себя прекрасно. Так и в жизни. Ограниченные люди как правило свой маленький мирок принимают за прекрасный мир, наполненный возможностями, чаще тоже материальными. Наслаждения сводятся ко вкусной еде, выпивке и всевозможным развлечениям.
Не думайте, что я хочу вас увести за облака и как-то обесценить земную любовь и земные союзы. Есть вполне прекрасный вариант земной любви. Это семейный союз, заключенный между двумя адекватными, зрелыми людьми, знающими, чего они хотят. Это вам подтвердит любой адекватный психолог, да и церковь будет полностью за. Вероника очень четко представляла свою будущую счастливую жизнь надворной советницы. Она вышла замуж за идеально подходящего мужчину — надворного советника Геербрандта. Девушка не любила Ансельма как сущность, она представляла его именно в роли мужа с определенным социальным статусом. Любить его просто так вне статуса не было потребностью натуры Вероники. Будь Ансельм чуть более «земным», все бы сложилось. В итоге она делает правильный выбор и счастлива. Все ее желания воплощаются: добродетельный муж при должности, обеспеченная жизнь, прекрасные наряды. Все ее материальные и в некотором смысле духовные (ведь парень был и вправду умным и добрым) мечты исполнились. Думаю, очень хорошая семья получилась.
Что касается Ансельма, то ему с детства снилась Атлантида, и в конце повествования они с Серпентиной туда попадают. Он находит любовь под стать своим духовным потребностям. Как именно они перемещаются, писатель умалчивает. Однако есть у меня догадка. Во всех произведениях про неземную любовь видится общая закономерность: будь то «Мастер и Маргарита» Булгакова, «Блаженство безумия» Полевого или же «Фрегат Надежда» Бестужева-Марлинского, герои в конце произведения умирают. Сказать, буквальная это смерть или аллегорическая, иногда сложно, но, так или иначе, они все переносятся в свою Атлантиду. Это произведение только пополнило мою «копилку» в данном отношении. Здесь идеальная любовь тоже уносит пару из земного пространства в вечность.
В каждом из нас, кто не утратил часть божественной искры, есть кусочек Атлантиды. Гофман это выразил такими словами: «Разве сами вы не были только что в Атлантиде и разве не владеете вы там по крайней мере порядочной мызой как поэтической собственностью вашего ума? Да разве и блаженство Ансельма есть не что иное, как жизнь в поэзии, которой священная гармония всего сущего открывается как глубочайшая из тайн природы!» Умение видеть прекрасное не только в материальном — это и есть тот маленький кусочек абсолютного счастья.
Напоследок хочется разобрать два значимых момента сказки, одного из которых я коснулась ранее. Когда Ансельм и Серпентина уходят в Атлантиду, они дематериализуются. Начался этот процесс с чувства любви, далее последовала инверсия, а после дематериализация. Это же мы видим и у других писателей, произведения которых я привела выше. Думаю, вдумчивому читателю это стало ясно. Но в этом произведении отражен и обратный процесс: материализация. А что является первой материализацией? Ответ верный: сотворение мира!
Сотворение мира изображено в эпизоде с юношей Фосфором, где он целует огненную лилию, роняя в нее искру-мысль, из ее пламени рождается новое существо. Существо в лапах черного дракона вновь становится лилией. Юноша Фосфор побеждает дракона, низвергая его под землю, и освобождает перерожденную возлюбленную. Здесь можно писать целый философский трактат, но в формат такой статьи он вряд ли уместится. Вкратце могу сказать, что процесс перерождения, как и сотворение мира — это материализация, а неземная любовь — обратный ему процесс: дематериализация. Тем самым, мы видим в этих отрывках, как сюжет о сотворении мира, так и философские мысли о бессмертии души любящей. Следующий похожий отрывок сказки, где саламандр, полюбив зеленую змейку, дочь той самой лилии, и возжелав с ней земной страстной любви, низвергается на землю и становится человеком, только дополняет это понимание. У них появляются три дочери, одна из которых — это уже знакомая нам Серпентина.
«Его огонь теперь потух, — сказал владыка духов, — но в то несчастное время, когда язык природы не будет более понятен выродившемуся поколению людей, когда стихийные духи, замкнутые в своих областях, будут лишь издалека в глухих отзвучиях говорить с человеком, когда ему, оторвавшемуся от гармонического круга, только бесконечная тоска будет давать темную весть о волшебном царстве, в котором он некогда обитал, пока вера и любовь обитали в его душе, — в это несчастное время вновь возгорится огонь Саламандра, но только до человека разовьется он и, вступив в скудную жизнь, должен будет переносить все ее стеснения. Но не только останется у него воспоминание о его прежнем бытии, он снова заживет в священной гармонии со всею природою, будет понимать ее чудеса, и могущество родственных духов будет в его распоряжении. В кусте лилий он снова найдет зеленую змею, и плодом их сочетания будут три дочери, которые будут являться людям в образе своей матери. В весеннее время будут они качаться на темном кусте бузины, и будут звучать их чудные хрустальные голоса. И если тогда, в это бедное, жалкое время внутреннего огрубения и слепоты, найдется между людьми юноша, который услышит их пение, если одна из змеек посмотрит на него своими прелестными глазами, если этот взгляд зажжет в нем стремление к далекому чудному краю, к которому он сможет мужественно вознестись, лишь только он сбросит с себя бремя пошлой жизни, если с любовью к змейке зародится в нем живая и пламенная вера в чудеса природы и в его собственное существование среди этих чудес, — тогда змейка будет принадлежать ему. Но не прежде, чем найдутся трое таких юношей и сочетаются с тремя дочерьми, можно будет Саламандру сбросить его тяжелое бремя и вернуться к братьям».
Остается лишь резюмировать, что при абсолютно нормальных плотских потребностях люди должны сохранить в себе духовность и пронести это понимание через всю жизнь.
Вот так в волшебной сказке мы можем наблюдать очень интересные рассуждения автора на сложнейшие темы. Такое чтение является вовсе не развлекательным, а рассчитано на вдумчивого, образованного человека, в том случае, если читатель уже взрослый. Ребенок же найдет в этой сказке истину даже быстрее, потому что искра любви и веры еще не успела угаснуть в нем, та самая искра Бога, с которой он родился. Ребенок без труда поверит, что можно полюбить змейку на дереве просто так, без расчета на брак, определенное социальное положение и не бояться быть при этом быть смешным или кем-то не понятым. Дети еще не разучились любить просто так.