Кафе «Транзит» было единственным приличным местом возле вокзала. Нетипичная забегаловка, бывший вагон-ресторан, переделанный в стационарное заведение. Его притащили сюда лет 20 назад и водрузили на бетонный фундамент.
Внутри сохранились латунные поручни, узкие окна с закругленными углами и деревянные панели, потемневшие от времени. Снаружи доносился гул проходящих составов, запах мазута из платформ и металлический скрежет тормозных колодок.
Я пришёл сюда по привычке. Каждый вторник ровно в 8 утра. Газета, кофе, яичница. Ритуал одинокого человека, которому некуда торопиться. Девочка сидела за соседним столиком с женщиной, вероятно, матерью.
Худенькая, в клетчатом платье, она смотрела в окно и водила пальцем по запотевшему стеклу. Не ела, хотя перед ней стояла тарелка с кашей. Женщина что-то говорила ей в полголоса, но девочка не реагировала. Потом женщина встала и направилась в туалет. И тогда девочка обернулась, посмотрела на меня, встала, подошла.
— Дядя, не пейте этот кофе.
Я опустил газету. Передо мной стояла типичная провинциальная школьница. Косички, веснушки, слегка великоватое платье. Но глаза... глаза были другими. В них не было детского любопытства, игры, озорства. Только какая-то усталая серьёзность.
— Почему? — спросил я скорее из вежливости.
— От него пахнет горьким миндалём, как от того дяди в парке, которого сегодня утром нашли мёртвым.
Я замер с чашкой в руке. Кофе дымился, отбрасывая на скатерть бледную тень пара. Девочка смотрела на меня без тени улыбки, без намёка на шутку.
— Какой дядя в парке?
— Он сидел на скамейке. Мы с мамой проходили мимо вчера вечером. Я сказала маме, что от этого дяди пахнет смертью. Она говорила ровно, без эмоций. А сегодня утром я видела в окно, как приехала машина с красным крестом. Его накрыли простыней.
В этот момент вернулась мать. Увидела дочь рядом с моим столиком, и ее лицо мгновенно изменилось. Страх, стыд, злость. Все смешалось в одном судорожном движении, когда она схватила девочку за руку.
— Соня, я же просила!
— Мам, я только...
— Простите.
Женщина тащила дочь к выходу, не глядя на меня.
— Она... У неё богатое воображение. Фантазёрка. Извините.
Они вышли. Дверь хлопнула, звякнул колокольчик. Я остался один со своей газетой и остывающим кофе. Принюхался. Ничего особенного. Обычный растворимый кофе, каким его подают в тысячах подобных заведений по всей стране. Никакого горького миндаля.
Но пить я его не стал. Отодвинул чашку, расплатился и вышел на перрон. Состав на Москву уже отправлялся.
Я стоял и смотрел, как последний вагон исчезает за поворотом, и думал о девочке с серьёзными глазами, о её спокойном голосе, о горьком миндале. Тридцать лет в органах. Видел всякое. Маньяков, которые выглядели как добрые соседи, мошенников с лицами святых, детей, которые лгали профессиональнее взрослых. Но эта девочка не лгала, я был уверен.
Вечером я включил местные новости. Привычка, оставшаяся с тех времен, когда каждый криминальный репортаж мог оказаться моим делом. Диктор монотонно перечислял события дня. Открытие нового детского сада, визит какого-то депутата, ремонт дороги на Советской улице. И потом, мимоходом между погодой и спортом:
— Сегодня утром в городском парке было обнаружено тело 55-летнего мужчины. Предварительная причина смерти — острая сердечная недостаточность. Это уже третий подобный случай за последние две недели.
Третий случай. Я выключил телевизор и долго сидел в темноте, глядя на чёрный экран.
Девочка знала. Она видела этого человека живым вчера и сказала матери, что от него пахнет смертью. А сегодня утром его нашли мертвым. Совпадение? Возможно. Дети часто говорят странные вещи, а взрослые потом находят в их словах пророчества, которых не было. Но она подошла ко мне, к незнакомому человеку, и предупредила о кофе.
Я встал, подошёл к окну. Город засыпал. Гасли огни в окнах, пустели улицы. Обычный вечер в обычном провинциальном городе. Только где-то там, в одной из квартир, сидела девочка, которая чувствовала запах смерти. И она сказала, что мой кофе пахнет так же, как человек, который умер в тот же день.
На следующее утро я отправился искать эту странную пару. Участковый Серёга Ломов задолжал мне ещё с тех времён, когда я вытащил его из неприятной истории с конфискованным оружием. Услуга за услугу, он пробил мне адрес по описанию.
— Птичкина Марина Сергеевна, — сказал Серёга по телефону. — 34 года, работает санитаркой в морге. Живёт с дочерью в санитарном посёлке за железной дорогой. Адрес скинул в сообщение. Только ты меня не видел и не слышал.
Санитарный посёлок. Я знал это место. Несколько панельных девятиэтажек, выстроенных в 70-х, специально для работников городского морга и кладбища. Унылый район, зажатый между железнодорожными путями и промзоной. Местные называли его «мертвый квартал». Не из-за кладбища, а из-за того, что здесь ничего никогда не происходило.
Я припарковал машину у первого подъезда и вышел. Двор был пуст. Середина рабочего дня. Дети в школе, взрослые на работе. Только какая-то старуха выгуливала облезлую дворнягу возле песочницы. Квартира Птичкиных находилась на первом этаже. Я позвонил в дверь, не зная, что скажу. «Здравствуйте. Ваша дочь предсказала смерть человека, и я хочу об этом поговорить». Звучало безумно даже в моей голове.
Дверь открылась почти сразу, словно меня ждали. Марина Птичкина выглядела иначе, чем в кафе. Там она была испуганной, растерянной. Здесь — жесткой, настороженной. Стояла в дверном проеме, не пуская внутрь, и смотрела на меня с вызовом.
— Я вас помню, — сказала она. — Из кафе. Что вам нужно?
— Поговорить о том, что сказала ваша дочь.
— Она ребенок, фантазерка. Нечего тут обсуждать.
Она начала закрывать дверь, но я успел вставить ногу.
— В городском парке вчера нашли труп. Мужчина, 55 лет. Сердечная недостаточность. Ваша дочь видела его позавчера вечером живым и сказала, что от него пахнет смертью. А вчера утром его нашли мёртвым. Это факт. Я проверил.
Марина замерла. Её лицо не изменилось, но что-то дрогнуло в глазах.
— Вы из полиции?
— Частный детектив. Бывший следователь угрозыска. На пенсии.
Она молчала секунду, потом отступила.
— Заходите. Только не пугайте Соню.
Квартира поразила меня своей стерильностью. Не просто чистотой, именно стерильностью, как в операционной. Белые стены, линолеум без единого пятна, мебель — минимум. Диван, стол, два стула. На стенах ни картин, ни фотографий. Только график дежурств морга, прикнопленный к обоям над телефоном.
Марина провела меня на кухню. Здесь было также пусто и функционально. Плита, холодильник, стол. На подоконнике три горшка с кактусами — единственное украшение.
— Садитесь, — она кивнула на табурет. Сама осталась стоять, прислонившись к холодильнику. Достала из кармана пачку тонких сигарет, закурила. — Значит, частный детектив платит хорошо?
— Достаточно.
— Кто вас нанял копать под Соню?
— Никто. Личный интерес.
Она усмехнулась. Криво, без веселья.
— Личный интерес. Понятно. Первый раз, что ли? После того случая с соседом журналисты приходили. Из жёлтой прессы. Хотели сделать репортаж о девочке-экстрасенсе. Я их выгнала.
— Какой случай с соседом?
Марина затянулась, выдохнула дым в потолок. Смотрела на меня оценивающе, решая, стоит ли доверять.
— Три года назад. Сосед сверху, Петрович. Приличный мужик, бывший военный. Соне тогда шесть было. Однажды она увидела его во дворе и сказала: «Мама, от дяди Пети пахнет, как от тех, кого привозят ночью». Через четыре дня он умер от инсульта.
— А те, кого привозят ночью... — это трупы в морг.
Марина стряхнула пепел в жестяную банку.
— Соня росла в морге, буквально. Не с кем было оставить. Я одна, денег на няньку нет. Брала её с собой на работу. Она сидела в комнате отдыха, пока я работала, с трёх до шести лет.
Я представил себе эту картину. Маленькая девочка в подсобке городского морга. Запахи формалина и разложения. Звуки каталок в коридоре. Голоса патологоанатомов за стеной.
— Вы понимаете, что это жестоко? — она перебила резко.
— А что мне было делать? Муж сбежал, когда Соне год исполнился. Родители умерли, друзей нет. Работу только в морге, больше никуда не брали с таким графиком. Кормить ребёнка надо? Надо. Одевать надо? Надо. Вот и таскала с собой.
Она говорила без жалости к себе, без оправданий. Просто констатировала факты. Жизнь такова, делай, что должен.
— Когда началось это с запахами?
— Года в четыре примерно. Сначала она просто различала разные запахи. Говорила: «Мама, этот дядя пахнет формалином, а этот — гнилью». Я думала, ничего особенного, дети любопытные. Потом стала различать сложнее. Свежая кровь, старая кровь, лёгочная недостаточность, печёночная. Запах рака, да, она говорила, что рак пахнет по-особому. Сладковато.
— И вы не обращались к врачам?
— Обращалась. Водила к педиатру, к неврологу. Они сказали гиперосмия, обострённое обоняние. Бывает после травм или как врождённая особенность. Не опасно, если не мешает жить. Прописали витамины и отпустили.
— Но это не объясняет то, что она чувствует смерть заранее.
Марина затушила сигарету.
— Нет, не объясняет.
В этот момент в дверях кухни появилась Соня. Она стояла тихо, прислонившись к косяку, и смотрела на меня своими серьёзными глазами.
— Здравствуй, — сказал я. — Помнишь меня?
— Вы из кафе. Тот дядя с кофе.
Она подошла ближе.
— Вы не выпили его?
— Нет, не выпил.
— Правильно.
Она села на свободный табурет. Перед ней на столе лежал альбом для рисования и коробка цветных карандашей. Она открыла альбом и начала рисовать, словно продолжая прерванное занятие.
Я смотрел на неё и пытался понять, что вижу. Обычный ребёнок? Психически больная девочка с бредовыми идеями? Или что-то третье, чему у меня нет названия?
— Соня, — начал я осторожно, — можешь рассказать мне о запахах?
Она не подняла глаз от рисунка.
— Каких?
— О запахе смерти. Как он? Как ты его чувствуешь?
Соня продолжала рисовать. Ровные линии, аккуратные штрихи. Потом сказала:
— По-разному. Иногда как гнилые яблоки. Сладкое такое, но противное. Иногда как железо. Это когда кровь. Иногда как горький миндаль. Это самый плохой.
— Почему самый плохой?
— Потому что быстро. Яблоки — это долго, несколько дней, железо тоже не сразу, а миндаль очень скоро. Иногда в тот же день, иногда к утру.
Я переглянулся с Мариной. Она стояла у окна, скрестив руки на груди, и молчала.
— А от меня чем пахнет?
Соня подняла голову, посмотрела на меня внимательно. Потом втянула воздух носом, медленно, сосредоточенно.
— Табаком, — сказала она. — Старой бумагой. Машинным маслом немного.
И она нахмурилась.
— Больницей. Но не смертью, просто больницей. Как будто вы были там недавно.
Три дня назад я проходил диспансеризацию в районной поликлинике. Никому не говорил об этом.
— Соня, а человек в парке, тот, про которого ты говорила маме, ты его знала?
— Нет, просто видела. Он сидел на скамейке и читал газету, а от него пахло миндалём сильно.
— И ты сказала маме?
— Да, мама сказала: «Не выдумывай».
Соня произнесла это без обиды, как факт.
— Мама всегда так говорит.
Марина отвернулась к окну.
— Соня, — продолжил я, — а от других людей ты чувствуешь этот запах?
— Иногда, нечасто. Большинство людей пахнут обычно. Потом — едой, мылом. Но некоторые...
Она замолчала.
— Что?
— Некоторые пахнут смертью. Не своей, чужой.
Мне стало холодно. Обычный осенний день, тёплая кухня, но по спине пробежала дрожь.
— Что это значит, чужой смертью?
— Не знаю точно. Это другой запах. Не как от больных. Как будто... — Она подбирала слова. — Как будто смерть прилипла к ним снаружи, не изнутри.
— И ты встречала таких людей?
Соня снова склонилась над рисунком.
— Один раз. Давно. Мама тогда испугалась и не взяла меня на работу целый месяц.
Я посмотрел на Марину. Она по-прежнему стояла у окна, но её плечи напряглись.
— Это был посетитель морга, — сказала она тихо. — Приходил опознавать брата. Соня была в коридоре, увидела его и... устроила истерику. Кричала, что от него пахнет смертью, но неправильно. Я еле её успокоила.
— А что случилось с тем человеком?
— Через месяц его арестовали. Он убил ещё троих людей после своего брата. Серийный убийца. Это было в газетах.
Я вспомнил это дело. Громкая история, года четыре назад. Игорь Сомов, 32 года. Задушил четверых. Всех родственников после ссоры из-за наследства. Брата первого, потом тётю, двоюродного дядю и бабушку. Его взяли случайно. Соседка видела, как он выходил из дома бабушки в ночь убийства.
— Соня, — я старался говорить спокойно, хотя внутри всё сжималось. — Тот человек из кафе. Бармен. От него тоже пахнет?
Она подняла голову.
— Да, миндалём. Слабее, чем от того дяди в парке, но пахнет.
— Ты уверена?
— Я всегда уверена.
Я вышел от Птичкиных через час. Голова гудела от информации, которую нужно было переварить. Девочка с обостренным обонянием, которая чувствует смерть по запаху. Мать, которая привыкла к этому и уже не удивляется. Бармен в привокзальном кафе, от которого пахнет так же, как от человека, умершего в тот же день.
Я сел в машину и закурил, глядя на серые панельные стены. Где-то за ними жили люди, которые каждый день работали со смертью. Санитары морга, могильщики, гробовщики. Для них смерть была рутиной, профессией. Они знали её запахи, её цвета, её текстуру. А их дети росли среди этих запахов. И некоторые, видимо, впитывали их слишком глубоко.
Тронулся с места и поехал в городской парк. Место, где нашли тело, было легко найти. Желтая полицейская лента еще болталась на столбах. Скамейка возле старого дуба, посыпанная гравием, площадка вокруг. Никаких следов трагедии. Ни крови, ни перевернутой мебели. Просто скамейка, на которой кто-то умер.
Я присел рядом. Достал телефон, набрал номер бывшего коллеги из отдела.
— Леха, это Громов. Нужна информация.
— Андрюха, ты же на пенсии. Какая информация?
— Неофициальная. Внезапные смерти от сердца. Сколько их было за последние недели?
Пауза на том конце.
— Два. Нет, три. Последний вчера.
— Всё от сердца?
— Да, сердечная недостаточность. Патологоанатом говорит: ничего подозрительного. Возраст, стресс, хронические болячки — обычное дело.
— А токсикология?
— Ещё не готова по последнему. По предыдущим чисто. Ни наркотиков, ни ядов.
Лёха помолчал.
— Ты к чему клонишь?
— Пока не знаю. Скинь мне данные по всем троим. Имена, возраст, адреса, где работали.
— Громов, ты что, дело расследуешь?
— Любопытствую.
Он хмыкнул, но согласился. Через 10 минут на телефон пришло сообщение со списком.
Виктор Семёнов, 58 лет. Бывший водитель автобуса, на пенсии 5 лет. Умер на автобусной остановке.
Павел Краснов, 61 год. Бывший инспектор ГИБДД, на пенсии 3 года. Умер в продуктовом магазине «Копейка» на Ленина.
Геннадий Лосев, 55 лет. Бывший журналист районной газеты «Голос правды», уволился по состоянию здоровья. Умер в городском парке.
Трое мужчин. Возраст от 55 до 61 года. Все на пенсии. Все умерли в общественных местах от сердечной недостаточности. Никаких следов насилия. Совпадение? Статистика? Или что-то другое?
Я посмотрел на скамейку, где нашли Лосева. Рядом в траве что-то белело. Я наклонился и поднял пластиковый стаканчик. Пустой, с остатками кофейной гущи на дне. Логотип на боку: стилизованный поезд и надпись «Транзит». Стаканчик из того самого кафе, где девочка сказала мне про горький миндаль.
Я выпрямился и долго смотрел на логотип. Три смерти. Одно кафе. Девочка, которая чувствует запах смерти, и бармен, от которого пахнет миндалём.
Я вернулся в «Транзит» вечером того же дня. Кафе было полупустым. Пара дальнобойщиков у окна, старик с газетой в углу, молодая женщина с ноутбуком за стойкой. За барной стойкой стоял тот самый бармен. Лет 35, коренастый, с коротко стриженными волосами и татуировкой на предплечье. Что-то вроде якоря. Обычное лицо, каких тысячи.
Я сел у стойки. Он подошёл, протирая стакан.
— Что будете?
— Кофе. Американо.
Он кивнул, отвернулся к кофемашине. Я смотрел на его спину, пытаясь понять, что чувствую. Ничего особенного. Обычный мужик делает обычную работу.
— Давно здесь работаете? — спросил я, когда он поставил передо мной чашку.
— Два года почти. А что?
— Да так, место интересное. Бывший вагон-ресторан.
Он пожал плечами.
— Хозяин любит всякое старьё, знает толк. Вагон этот чуть не сгнил на запасных путях, пока он его не выкупил.
Я достал телефон, открыл фотографию Геннадия Лосева, последнего из списка. Показал бармену.
— Этот человек бывал здесь?
Бармен посмотрел на экран. Его лицо не изменилось, но что-то мелькнуло в глазах.
— Может, и бывал. Много народу ходит. Всех не упомнишь.
— Его нашли вчера мёртвым в парке. С таким же стаканчиком, как у вас.
Теперь бармен побледнел. Еле заметно, но я видел.
— Мёртвым? — он сглотнул. — А что случилось?
— Сердечный приступ, как у двоих других за последние недели.
— Я ничего не знаю, — он отступил на шаг. — Люди берут кофе и уходят, что с ними потом — не моё дело.
— Конечно, — я кивнул. — А скажите, вы не замечали ничего странного? Может, кто-то приходил несколько раз подряд, интересовался определёнными клиентами?
— Нет, ничего, — он уже откровенно нервничал. — Извините, мне работать надо.
Он отошёл к другому концу стойки и начал сосредоточенно протирать и без того чистые бокалы. Я допил кофе, на вкус обычный кофе, никакого миндаля, и вышел. Впрочем, рядом с кассой я заметил ряд бутылок с сиропами. Амаретто, миндаль, карамель. Бармен весь день лил их в напитки. Похоже на разгадку миндального запаха, которую чуяла Соня.
Но тревога не ушла. Сев в машину напротив кафе, я стал ждать. В 11 вечера «Транзит» закрылся. Бармен вышел последним, запер дверь и направился к автобусной остановке. Я медленно поехал следом. Он жил в спальном районе на окраине города. Обычная пятиэтажка, обычный подъезд. Я записал адрес и уехал домой. Что-то было не так с этим барменом. Но что именно, я пока не понимал.
Ночью мне не спалось. Я сидел на кухне, разложив перед собой всё, что удалось собрать. Три жертвы. Все мужчины среднего возраста. Все на пенсии. Все умерли в общественных местах от сердечной недостаточности. Все, по крайней мере, последние точно, покупали кофе в «Транзите» незадолго до смерти.
Связь? Возможно. Но какая? Я включил компьютер и начал искать информацию о жертвах. Что-то должно их объединять, кроме возраста и кафе.
К утру я нашёл первую ниточку. Все трое были завсегдатаями ресторана-приюта «Странник», единственного приличного заведения в нашем городишке. Старый ресторан на Центральной площади работает с советских времён. Я сам бывал там пару раз, по особым случаям. Ресторан, кафе, еда, отравление. Но токсикология по первым трём была чистой. Ни ядов, ни наркотиков. Либо яд не определяется стандартными тестами, либо… Либо смерти действительно естественные. И всё это — цепь совпадений.
Я закрыл ноутбук и лёг на диван. За окном светало. Ещё один день начинался, и я чувствовал, этот день принесёт новые загадки. Я не ошибся. В 10 утра позвонил Лёха.
— Громов, ты как-то спрашивал про трупы в парке.
— Да.
— Четвёртый, только что нашли. Та же скамейка, где умер Лосев. Мужик, 62 года, сердечный приступ.
Пауза.
— И рядом стаканчик из «Транзита».
Я примчался на место за 15 минут. Парк уже оцепили. Полицейская лента, два патрульных автомобиля, фургон скорой помощи с выключенными мигалками. Врачам здесь делать было нечего. Лёха стоял у скамейки, записывая что-то в блокнот. Увидел меня, махнул рукой.
— Подожди, сейчас!
Я остановился у ленты, глядя на тело. Мужчина лежал на скамейке в неестественной позе. Голова запрокинута, рука свесилась вниз. Рядом на земле знакомый пластиковый стаканчик.
Через пять минут Лёха подошёл ко мне.
— Зубов Аркадий Петрович, 62 года. Бывший начальник отдела кадров на мясокомбинате. Пенсионер. Шёл через парк, сел отдохнуть на скамейку, достал газету и кофе. Свидетели говорят, сидел минут десять, потом вдруг схватился за грудь и упал. Скорая приехала через семь минут, уже не дышал.
— Тот же почерк, что и остальные?
— Один в один, сердечная недостаточность. Никаких видимых травм, никаких следов борьбы. Токсикология? Заказали расширенную, но, сам понимаешь, стандартная ничего не показала по предыдущим. Если там что-то и есть, найти будет сложно.
Я смотрел на мёртвого человека. Обычное лицо, обычная одежда: куртка, клетчатая рубашка, потёртые джинсы. Человек на пенсии, вышедший погулять утром и не вернувшийся домой.
— Лёха, — сказал я тихо. — Это не совпадение. Четыре смерти за три недели. Все мужчины одного возраста. Все в общественных местах. Все с сердечными приступами.
— Я знаю, — он вздохнул. — Начальство пока не хочет заводить дело. Говорят, естественные причины, статистика, возраст. Но я чую, что-то тут не так.
— Дай мне данные по всем четверым. Всё, что есть. Биографии, связи, работа, привычки.
— Громов, ты на пенсии.
— Именно поэтому. У меня есть время, которого у тебя нет.
Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул.
— Вечером скину, только тихо.
Вечером я сидел в своей квартире, разложив на столе всё, что прислал Лёха. Четыре папки, четыре жизни.
Виктор Семёнов, 58 лет. Водитель автобуса, 23 года. Уволился на пенсию пять лет назад из-за проблем с давлением. Вдовец, дети живут в другом городе. Умер на автобусной остановке в 8 утра.
Павел Краснов, 61 год. Инспектор ГИБДД, 30 лет. Вышел на пенсию 3 года назад. Разведён, живёт один. Умер в магазине «Копейка» в 10 утра. Упал прямо у кассы.
Геннадий Лосев, 55 лет. Журналист районной газеты «Голос правды», 20 лет. Уволился по собственному желанию 8 лет назад, после чего нигде не работал. Холост. Живёт с престарелой матерью. Умер в парке на скамейке в полдень.
Аркадий Зубов, 62 года. Начальник отдела кадров мясокомбината. На пенсии 7 лет. Вдовец. Умер сегодня утром в парке.
Четыре мужчины. Возраст близкий. Все на пенсии. Все жили одиноко или почти одиноко. Что их связывало? Я начал искать пересечения. Адреса — разные районы города. Места работы — тоже разные. Друзья, знакомые — никаких общих имен в документах.
Единственное совпадение — ресторан-приют «Странник». В документах мелькали упоминания. Краснов отмечал там юбилей два года назад, Зубов был постоянным клиентом по выходным, Лосев писал статью о ресторане для газеты. Ресторан — это зацепка. Утром предстояло много работы. Но сначала еще один разговор с девочкой, которая чувствует запах смерти.
Я приехал к Птичкиным в 10 утра. Марина открыла дверь с сигаретой в руке, видимо, только проснулась.
— Вы снова? — она не выглядела удивлённой. — Входите, Соня уже встала.
Соня сидела в комнате, рисуя в своём альбоме. Я положил перед ней четыре фотографии. Жертвы. Чёрно-белые, с документов.
— Можешь посмотреть на этих людей?
Она подняла глаза, потом опустила взгляд на фотографии. Долго смотрела на каждую. Потом закрыла глаза и втянула воздух носом. Она нюхала не фотографии, а бумагу папки и мои пальцы. Я трогал вещи и места, связанные со смертями. Запахи прилипли ко мне.
— Этот? — она указала на Семёнова. — Пах гнилыми яблоками. Сильно.
— А этот? — Я показал на Краснова.
— Тоже яблоки. И что-то ещё? — Она нахмурилась. — Лаванда?
— Лаванда?
— Да, как кондиционер для белья. Мама такой покупает.
— А этот? — Лосев.
— Горький миндаль, как в кафе тогда.
— И последний?
— Яблоки и лаванда. Как второй.
Я записал. Лаванда. Странная деталь.
— Соня, это лаванда. Она часть запаха смерти? Или что-то отдельное?
Девочка задумалась, потерла нос.
— Отдельное. Смерть пахнет по-другому. Лаванда — это как… — Она искала слова. — Как будто что-то сверху, на одежде.
— На одежде. Или на постельном белье. Мама стирает мою простыню с лавандой. Я знаю этот запах. Он был на двоих из них.
Я посмотрел на Марину. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди.
— Краснов и Зубов жили одни, — сказала она медленно. — Оба пользовались социальной службой. К ним приходили волонтёры, помогали с уборкой, покупками.
— Откуда вы знаете?
— У нас на работе говорили. Морг — это такое место, где все про всех знают. Краснова привозили ночью, и санитар сказал: «Этот из тех, кому волонтёры помогают. Хороший человек был».
Волонтёры. Социальная служба. Постельное бельё с запахом лаванды.
— Спасибо, — сказал я. — Соня, ты очень помогла.
Она кивнула, не отрываясь от рисунка. На бумаге возникал странный узор — человеческие силуэты, окружённые цветными волнами — жёлто-коричневыми, серыми, фиолетовыми.
— Это что? — спросил я.
— Запахи. Я так их вижу.
Я ехал по городу и думал. Версии множились в голове, наслаивались друг на друга.
Версия первая — ресторан. Все жертвы там бывали — повар, официант, кто-то из персонала может травить клиентов. Но зачем? И почему именно эти вчетвером?
Версия вторая — волонтёры. Двое жертв пользовались социальной службой. Кто-то из волонтёров имеет доступ к их домам, их вещам, может подсыпать что-то в еду, оставить отравленное бельё.
Версия третья. Личная месть. Кто-то ненавидит именно этих людей. Но за что? Что они могли сделать общего? Пока непонятно. Нужно копать глубже.
Но пока начну с очевидного. Я решил начать с ресторана. Это была самая очевидная зацепка, хотя интуиция подсказывала: слишком очевидное.
Приют «Странник» располагался на центральной площади, старое двухэтажное здание с лепниной на фасаде, переживавшее уже четвёртую эпоху. Построенное как купеческий дом, оно было трактиром до революции, столовой при заводе в советское время, а с девяностых — единственным приличным рестораном в городе.