Я пришёл вечером под видом обычного посетителя. Заказал борщ и котлеты, стандартный набор. Сел у окна, откуда просматривался весь зал. Народу было немного, середина недели. Пожилая пара в углу, компания молодёжи у барной стойки, мужчина в деловом костюме за ноутбуком. Официантки сновали между столиками, звенела посуда на кухне. Я наблюдал. За час не увидел ничего подозрительного. Обычный ресторан, обычная работа.
Когда официантка принесла счёт, я спросил:
— Давно здесь работаете?
— Три года уже, — она улыбнулась. — А что, понравилось?
— Очень. Слышал, у вас тут постоянные клиенты есть, местные.
— Конечно. Многие годами ходят. Особенно пенсионеры. Им скидки по вторникам.
— А повар у вас хороший?
Она чуть замялась.
— Эдуард Маркович? Он своеобразный. Молчун. Но готовит отлично.
Я оставил щедрые чаевые и попросил позвать повара.
— Хочу лично поблагодарить за котлеты.
Эдуард Маркович Ким оказался невысоким мужчиной лет сорока пяти с широким азиатским лицом и тяжёлым взглядом. Он вышел из кухни в белом халате, вытирая руки полотенцем.
— Звали?
— Хотел сказать спасибо за ужин. Давно не ел таких котлет.
Он кивнул, не меняя выражения лица.
— Рад, что понравилось.
— Давно работаете?
— Восемь лет.
— Постоянные клиенты, наверное, уже все ваши секреты знают.
Что-то мелькнуло в его глазах. Настороженность, раздражение.
— Мои секреты знаю только я.
Он развернулся и ушёл на кухню. Я проводил его взглядом. Мрачный, замкнутый, не любит вопросов. Идеальный подозреваемый для жёлтой прессы. Но убийца? Сомнительно.
Я вышел из ресторана и достал телефон. Позвонил Лёхе.
— Пробей мне человека. Эдуард Маркович Ким, около 45 лет. Работает поваром в приюте «Странник».
— Что ищем?
— Всё. Судимости, связи, прошлое.
Через час Лёха перезвонил.
— Чисто. Ким Эдуард Маркович, 47 лет. Родился в Казахстане, переехал сюда 20 лет назад. Работал в разных местах, последние 8 лет в ресторане. Ни судимости, ни приводов, даже штрафов за вождение нет. Совсем чисто.
— Ну... — Лёха замялся. — Есть одна странность. 15 лет назад на него заявление писали. Якобы избил кого-то в баре. Но потом заявление забрали, дело не возбуждали.
— Кто писал?
— Не указано. Старое дело, половина документов потерялась.
Тупик. Ким мог быть виноват, а мог быть просто мрачным человеком, который не любит вопросов. Без доказательств обвинять его бессмысленно. Я сел в машину и поехал к следующему подозреваемому.
Станция скорой помощи располагалась на окраине города. Унылое двухэтажное здание с облупившейся штукатуркой и ржавыми карнизами. В гараже стояли две машины с красными крестами. Дежурное освещение едва пробивалось сквозь грязные окна. Я вошёл в приёмную. Медсестра за столом подняла голову.
— Вам кого?
— Доктора Федотова, Игоря Валентиновича.
— По какому вопросу?
— Личному.
Она пожала плечами и указала на коридор.
— Вторая дверь справа, только он, может быть, не в настроении.
Дверь была приоткрыта. Я постучал и вошёл. Маленькая комната, служебная каморка с топчаном, столом и шкафом. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с опухшим лицом и красными глазами. Перед ним стояла початая бутылка коньяка.
— Федотов?
— Кто спрашивает?
— Громов, бывший следователь угрозыска. Хочу поговорить о ваших пациентах.
Он усмехнулся. Криво, невесело.
— Опять. Сколько можно? Я уже сказал: не знаю, не видел, не участвовал.
— Кому сказали?
— Вашим коллегам. Неделю назад приходили, спрашивали про эти смерти в парке.
— И что вы им ответили?
Федотов налил себе коньяка, выпил залпом.
— Что я и всех констатировал, всех четверых. Выезжал на вызовы, приезжал, а они уже мёртвые. Сердечная недостаточность. Что я мог сделать?
— Вы выезжали на все четыре вызова первым?
— Нас тут трое на районе. Математика. Рано или поздно любой труп мой.
Я огляделся. В углу стоял открытый шкаф с медицинскими препаратами. Коробки, ампулы, шприцы.
— У вас в шкафу калий-хлорид?
Федотов побледнел. Его рука с рюмкой замерла на полпути к рту.
— Откуда вы...
— Я бывший следователь. Умею смотреть.
— Это для реанимации. Стандартный набор.
— Каждая скорая в таких количествах?
Он поставил рюмку на стол. Руки заметно дрожали.
— Послушайте. — Его голос стал хриплым. — Я ничего не делал. Слышите? Ничего.
— Да, пять лет назад было дело. Старик умирал от рака, мучился страшно. Родственники просили…
Он замолчал.
— Эвтаназия?
— Дело закрыли. Доказательств не было.
— Но вы это сделали?
Федотов долго молчал. Потом налил себе ещё коньяка.
— Я врач 25 лет. Видел, как люди умирают. Медленно, мучительно, без надежды. Иногда... Иногда милосерднее отпустить, чем продлевать агонию.
— Это не ответ на мой вопрос.
— А у меня нет для вас ответов. — Он выпил. — Можете думать, что хотите. Доказательств у вас нет. А те смерти в парке — не моя работа. Когда я приезжал, они уже были мёртвы. Все четверо.
Я смотрел на него, потрёпанного, пьющего, сломленного жизнью человека. Он мог быть убийцей. У него был мотив, ненависть к страданиям, средство, доступ к препаратам, возможность, выезжал на все вызовы. Но интуиция говорила: не он.
— Ладно. — Я встал. — Если вспомните что-нибудь полезное, позвоните.
Я оставил визитку на столе и вышел.
На следующий день я отправился в офис социальной службы «Рука помощи». Небольшая НКО, которая помогала одиноким пожилым людям, приносила продукты, лекарства, помогала с уборкой. Организация располагалась в бывшем детском саду на окраине города. Старое здание с облупившейся краской и детскими рисунками на стенах, которые никто не удосужился закрасить.
Я пришёл под предлогом, что хочу стать волонтёром. Пожилой человек с опытом работы в органах, идеальная кандидатура для работы с недоверчивыми стариками. Директор службы, полная женщина лет шестидесяти, с добрым лицом и мягким голосом, встретила меня в своём кабинете. На стенах висели грамоты, благодарственные письма, фотографии волонтёров с подопечными.
— Очень приятно, Андрей Викторович. — Она налила мне чаю из термоса. — Нам всегда нужны люди, особенно мужчины. Старики им больше доверяют.
— Сколько у вас волонтёров?
— Двенадцать постоянных. Ещё человек двадцать приходит время от времени, на праздники в основном.
— А могу я посмотреть список, чтобы понимать, с кем буду работать?
Она замялась.
— Но это конфиденциальная информация. Хотя, что тут секретного? Только без адресов и телефонов клиентов, конечно. Могу показать общий список волонтёров и распределение по районам.
Она достала папку из шкафа. Я пролистал страницы, делая вид, что изучаю организационную структуру. На самом деле искал одно — мужчин среднего возраста с доступом к жертвам. И нашел.
Дмитрий Андреевич Савельев, 38 лет. Работает волонтером три года. Характеристика — исключительно ответственный, клиенты его обожают, никогда не отказывает в помощи, часто работает сверхурочно. В графе «подопечные» длинный список фамилий. Я мельком взглянул и почувствовал, как холодеет в груди.
Краснов. Зубов. И ещё одно имя. Рогов Константин Петрович. Костя. Мой бывший коллега. Мой друг.
— Этот Савельев... — Я постарался, чтобы голос звучал естественно. — Хороший работник?
Директриса просияла.
— Дима? Это святой человек, а не работник. Он нашу службу из долгов вытащил три года назад. Своих денег не жалеет. Организовал несколько благотворительных акций. О нем даже в газетах писали.
— Давно он здесь?
— Три года. Пришел сам, попросился волонтёром. Сказал, хочет помогать людям. Знаете, многие так говорят, а потом через месяц пропадают. А Дима? Дима не пропадает никогда.
Я запомнил адрес Савельева из личного дела, поблагодарил директрису, пообещал вернуться для оформления документов и вышел. На улице закурил, глядя на серое небо. Савельев. Волонтёр-благотворитель. Человек, которого все любят и уважают. И он посещал всех жертв, включая Костю.
Это ещё не доказательство. Волонтёр мог быть просто волонтёром. Совпадения случаются. Мне нужно было больше информации. И я знал, где её искать.
Вечером я снова засел за архивы. Искал всё, что мог найти о Дмитрии Савельеве. Почти ничего. Родился в нашем городе, работал на мясокомбинате, уволился 10 лет назад. Потом пробел. Никаких записей, никаких упоминаний. Человек-невидимка. А три года назад появился в «Руке помощи». Добрый волонтер, помогающий одиноким старикам, тем самым старикам, которые теперь мертвы. Совпадение? Я не верю в такие совпадения, но мотив оставался загадкой. Зачем кому-то убивать одиноких пенсионеров? Что они могли сделать?
Я закрыл папку. Ответа не было. Пока.
Ответ пришёл ночью. Позвонила Марина Птичкина. Её голос был странным, напряжённым, испуганным.
— Приезжайте. Срочно. Соня хочет вас видеть.
— Что случилось?
— Она... она почувствовала запах. Говорит, на ком-то из ваших знакомых.
Я был у Птичкиных через двадцать минут. Соня ждала меня на пороге комнаты. Её лицо было напряжённым, глаза широко раскрытыми.
— Дядя Андрей, не подходите.
Я остановился.
— Что такое?
— От вас пахнет. Тем самым запахом, смертью и лавандой. Очень сильно.
Я застыл. Посмотрел на своё пальто, на руки. Я был сегодня на станции скорой, и я осёкся. И заезжал к другу утром.
— Вы трогали того, кто скоро умрёт? Или того, кто убивает? — Соня говорила тихо, но отчётливо. — Этот запах на вашем пальто.
Я вспомнил утро. Заехал к Косте Рогову, бывшему коллеге, теперь на пенсии, занять долг за старую карточную партию. Костя обнял меня на прощание, по привычке, как всегда.
— Костя. — Лаванда, — сказал я медленно. — Ты говоришь, лаванда и смерть?
— Да, сильный запах, как будто… — Она нахмурилась. — Как будто этот человек каждый день рядом со смертью.
— Врач? Нет, на станции пахло спиртом и дезинфекцией, но не лавандой. А у Кости?
У Кости в квартире пахло лавандой. Я вспомнил. Новое постельное бельё на диване, фиолетовое, с цветочным узором.
— Спасибо, Соня. — Я уже разворачивался к двери. — Ты очень помогла.
— Дядя Андрей!
Я обернулся.
— Торопитесь, — сказала она. — Запах сильный. Это значит скоро.
Я гнал машину через ночной город, нарушая все правила. В голове стучала одна мысль. «Костя, мой друг, 20 лет знакомства. Неужели...» Нет, не Костя убийца, Костя — жертва. Но кто тогда оставил этот запах? Кто приходит к нему домой? Волонтёры? Социальная служба?
Я вспомнил, что Марина говорила. Краснов и Зубов пользовались услугами волонтёров. А Костя жил один после смерти жены три года назад. Ему тоже могли назначить помощника.
Телефон. Костин номер. Гудки. Один, второй, третий.
— Алло.
Костин голос был слабым, странным.
— Костя, это Громов. Ты в порядке?
— Андрюха. — Он закашлялся. — Что-то сердце прихватило. Волонтёр заходил, Дима. Чаю принёс с травами, сказал, успокоит.
— Чай с травами... Костя, не пей больше ничего. Слышишь, я еду.
— Он ушёл. За молоком в магазин. Обещал вернуться.
Я бросил телефон на сиденье и вдавил педаль газа в пол. Квартира Рогова была на третьем этаже старой хрущевки. Дверь оказалась не заперта. Я ворвался внутрь и сразу почувствовал этот запах. Приторный, сладковатый. Лаванда.
Костя сидел в кресле, бледный, с испариной на лбу. Рука прижата к груди. На столе перед ним дымящаяся чашка и свежее постельное бельё в пакете.
— Костя!
— Андрюха, плохо что-то.
Я выбил чашку из его руки, она разлетелась по полу, разбрызгивая коричневую жидкость. Схватил телефон, набрал скорую, не городскую, а платную через свои связи.
— Срочно! Рогов, Лесная 12, квартира 15. Отравление, сердце!
Потом я распахнул окна, вытащил Костю в коридор, подальше от этого сладкого запаха. Он дышал тяжело, прерывисто, но дышал.
— Кто такой Дима? — спросил я.
— Волонтёр?
— Из социальной службы. «Рука помощи». Хороший парень. Два года ходит.
— Как он выглядит?
— Высокий, лет 35. Добрый такой.
Скорая приехала через восемь минут. Врачи погрузили Костю на носилки, подключили капельницу.
— Ещё час, и не откачали бы, — сказал фельдшер. — Что он пил?
— Чай с травами. От волонтёра.
Фельдшер нахмурился.
— Странный чай. Симптомы похожи на передозировку калия. Сердечную мышцу чуть не остановило.
Калий. Тот самый калий-хлорид, который нашли у Федотова. Но Федотов здесь ни при чём.
Когда скорая уехала, я вернулся в квартиру. Осмотрел всё внимательно. Чашка разбита, следы на полу. Постельное бельё в пакете, новое, с лавандовым ароматизатором. Я нашёл этикетку на пакете. Подарок от социальной службы «Рука помощи».
Волонтёр. Человек, которого все считают добрым и заботливым, который приходит к одиноким старикам, приносит продукты, бельё, чай и убивает их.
Я сел в Костино кресло и стал ждать. Волонтёр Дима обещал вернуться с молоком. Что ж, я его встречу.
Час ожидания в темноте. Я выключил свет, чтобы не спугнуть. Сидел в кресле, где недавно умирал Костя, и думал. Четверо убитых и Рогов — пятый. Все одинокие пенсионеры. Все подопечные одного волонтёра. Дмитрий Савельев, Дима. Но зачем? Какой мотив? Что связывает этих людей, кроме возраста и одиночества? Ответа у меня не было.
Дверь открылась. В квартиру вошёл высокий мужчина с пакетом в руках. Он включил свет и увидел меня.
— Вы кто? — Его голос был удивлённым, но не испуганным. — Что вы делаете в квартире Константина Петровича?
Я смотрел на него. Обычное лицо, добрые глаза, мягкая улыбка. Идеальный волонтер. Идеальный убийца.
— Друг Кости, — сказал я. — А вы, видимо, тот самый волонтер Дима?
— Да, из «Руки помощи», — он побледнел. — А где Константин Петрович? С ним всё в порядке?
— Ему стало плохо. Увезли на скорой. Врачи говорят, успели вовремя.
— Слава Богу, — он поставил пакет на стол. — Я так переживал. У него сердце слабое, как у того бедолаги в парке недавно.
И тут я понял.
— Странно, Дима. Полиция не сообщала прессе, что у Лосева в парке было слабое сердце. В газетах писали только «несчастный случай». Откуда вы знаете диагноз?
Его улыбка медленно сползла с лица, словно маска, которую сняли.
— И ещё... — я кивнул на упаковку с постельным бельём, которую видел, когда осматривал квартиру. — Лаванда. На всех жертвах был запах лаванды. Я проверил. Краснов, Зубов получали такие же подарки от волонтёра. От вас.
Он молчал. Его лицо стало другим, холодным, пустым.
— Откуда вы знаете про запах? — спросил он наконец.
— Неважно. Важно, что знаю. Зачем, Дима? Рогов был твоим подопечным.
Он аккуратно снял куртку, больше не притворялся.
— Рогов был жицом, как и остальные четверо.
Он помолчал.
— Вы ведь не нашли связь? Не докопались до главного?
Я молчал, ждал.
— Двенадцать лет назад у меня был сын, Артём. Восемь лет. — Его голос дрогнул. — Ему было бы сейчас 20. Он бы закончил институт, может, женился бы. А вместо этого — могила на городском кладбище.
— Что случилось?
— Депутат городской думы сбил его на пешеходном переходе. Пьяный, на глазах у десятков свидетелей.
Савельев сжал кулаки.
— И знаете, что произошло потом? Его оправдали. Потому что эти люди его прикрыли.
Впервые за весь разговор он повысил голос.
— Семёнов был водителем автобуса. Он видел всё. Видел, как депутат выехал на красный. Но на суде сказал: мальчик выбежал внезапно. Краснов был инспектором. Он приехал первым. Мог взять кровь на алкоголь. Но потерял образцы. Лосев написал статью о трагическом случае вместо преступления. Зубов работал в отделе кадров комбината. Он уволил меня через месяц после аварии. За прогулы. Я ходил на суды, пытался добиться справедливости, а он называл это прогулами.
— А Рогов?
Савельев усмехнулся.
— Рогов был следователем. Он вел это дело. И закрыл его за взятку. Пятьсот тысяч. Столько стоила жизнь моего сына.
Я почувствовал, как что-то сжалось в груди.
— Костя, мой друг. Двадцать лет вместе. И он...
— Вы не знали? — Савельев покачал головой. — Конечно, не знали. Никто не знал. Их всех купили или запугали. Депутат платил щедро.
Его рука медленно двинулась к карману куртки.
— Не надо, Дима!
Я поднял пистолет, который держал на коленях всё это время.
— Двенадцать лет мести закончились сегодня.
Он замер, посмотрел на пистолет, потом на меня.
— Вы понимаете, что я не могу вас отпустить? — Его голос был спокойным.
— Понимаю. Рогов тоже был в деле. Пятым участником заговора молчания. Он не просто закрыл дело, он уничтожил все доказательства. Записи камер, показания очевидцев, медицинские документы. Всё.
Я молчал. Внутри что-то обрывалось.
— Двенадцать лет, — продолжал Савельев. — Знаете, каково это? Смотреть, как убийцы твоего сына живут своей жизнью. Ходят в магазины, смотрят телевизор, жалуются на пенсию. Лосев даже статью написал о бродячих собаках год назад. Возмущался, что они мешают ему гулять в парке. В том самом парке, где он солгал о смерти моего мальчика.
— Это не оправдание для убийства.
— А что оправдание? Закон? Закон их оправдал. Справедливость? Справедливость молчала 12 лет.
Он достал из кармана шприц. Медленно, демонстративно положил на стол.
— Препарат, который сбивает сердечный ритм. Капли в напиток, и через несколько минут сердце останавливается. На стандартных анализах все выглядит как обычный приступ. Идеальное убийство. Никаких следов, никаких подозрений. А бельё с лавандой — просто подарок от заботливого волонтёра. Кто заподозрит человека, который приносит чистые простыни?
— Кофе из «Транзита», — сказал я. — Ты приносил им кофе.
— Всегда. Каждый визит. «Дима, захвати кофе по дороге». Они сами просили. Привычка. Никто не удивлялся, не проверял. Одинокие старики, которым некому налить чашку.
— Ты химик?
— Был. После аварии, когда меня выдавили с мясокомбината, устроился на склад медпрепаратов. Там и научился. А потом — волонтёром. Идеальное прикрытие. Доступ к одиноким старикам, которых никто не проверяет.
Он сел на стул напротив меня. Больше не пытался бежать или нападать.
— Я устал. Двенадцать лет. Сначала суды, которые ничего не дали. Потом планирование. Потом три года волонтёрства. Нужно было войти в доверие. И, наконец, исполнение. Четверо мертвы. Оставался Рогов. И я помешал.
— Да. — Он усмехнулся. — Не ожидал, что кто-то обратит внимание на запах. Лаванда казалась идеальной маскировкой.
— Не такой идеальной.
В коридоре послышались шаги. В дверях появились двое полицейских. Я заранее вызвал наряд через Лёху. Савельев не сопротивлялся. Встал, положил руки за голову.
— Вы бы сделали то же самое, — сказал он, когда его уводили. — Если бы это был ваш сын.
Дверь закрылась. Я остался один в квартире, пропахшей лавандой и предательством.
Рогова выписали из больницы через неделю. Я не навещал его, не звонил. Не знал, что сказать человеку, которого считал другом 20 лет и который продал жизнь ребёнка за 500 тысяч.
Дело Савельева передали в суд. Четыре убийства, одна попытка. Он не отрицал ничего. Рассказал всё подробно, методично, без раскаяния. Адвокат пытался строить защиту на аффекте, на психологической травме, на справедливом возмездии. Суд не принял ни одного аргумента. Пожизненное.
А я сидел в зале и думал о том, что справедливость — странная штука. 12 лет назад депутат убил ребёнка и остался свободен. Пятеро людей помогли ему уйти от наказания и были уверены, что им всё сошло с рук. Отец погибшего мальчика убил четверых из них и получил пожизненное. Где здесь справедливость? Кто прав? Кто виноват? Я не знал ответа.
Через месяц после суда я приехал к Птичкиным. Не по делу, просто так. Привёз Соне коробку цветных карандашей и альбом для рисования. Она сидела во дворе на скамейке. Марина стояла рядом, курила свои тонкие сигареты.
— Дядя Андрей, — Соня подняла голову, — от вас больше не пахнет больницей.
— А чем пахнет?
— Дымом. И чем-то горьким, как после пожара.
— Это, наверное, совесть.
— Совесть пахнет?
— Иногда.
Она рисовала в новом альбоме. Я заглянул через плечо. На листе два человека на скамейке. Между ними цветные волны. Не жёлто-коричневые, как запах смерти. Серо-голубые.
— Это что?
— Запах грусти. У вас сегодня такой.
— А у тебя?
Она задумалась, наклонив голову на бок.
— У меня пахнет ожиданием.
— Чего ждёшь?
— Не знаю, но чего-то хорошего.
Марина позвала её ужинать. Соня встала, убрала альбом в рюкзак. На пороге обернулась.
— Дядя Андрей.
— Да?
— Тот человек, который убивал, от него тоже пахло грустью. Очень сильно. Я это только сейчас поняла.
И ушла. Я остался один на скамейке. Закурил, глядя на тёмные окна дома, думал о Рогове, о Савельеве, о мальчике, который погиб 12 лет назад, о четверых, которые солгали и заплатили за это жизнью, и о пятом, который выжил только потому, что я успел.
Думал о девочке, которая чувствует запахи, недоступные остальным. Запах смерти, запах лжи, запах грусти. И о справедливости, которая иногда пахнет лавандой.
Город засыпал. Гасли огни в окнах, пустели улицы. Где-то лаяла собака, где-то плакал ребенок. Обычный вечер в обычном провинциальном городе. Только теперь я знал: обычного не бывает. Под каждой крышей своя тайна, своя боль, своя история. Нужно только уметь смотреть и слушать, и чувствовать. Как маленькая девочка, которая росла среди запахов смерти и научилась различать оттенки того, что скрыто от остальных.
Я затушил сигарету и пошел к машине. Завтра будет новый день, новые дела, новые загадки. А сегодня я просто поеду домой и попытаюсь уснуть, если совесть позволит.
***
Справка о феномене. Описанная в рассказе способность основана на реальных случаях гиперосмии, патологически обостренного обоняния. Самый известный пример — Джой Милн из Шотландии, которая способна диагностировать болезнь Паркинсона по изменению запаха кожного сала. Ее способности подтверждены исследованиями Манчестерского университета. Точность диагностики составила 95%.
Также документированы случаи, когда люди с гиперосмией распознавали диабетический кетоацидоз по запаху ацетона, печёночную недостаточность по характерному сладковатому печёночному запаху и даже некоторые формы рака. Однако способность чувствовать смерть заранее является художественным преувеличением.
В реальности люди с гиперосмией могут различать биохимические изменения в организме, связанные с болезнью, но не предсказывать смерть здоровых людей. В этой истории девочка фактически чувствовала не смерть, а следы вещества, которое использовал убийца, в сочетании с характерным запахом лавандового ароматизатора на белье. Это объясняет, почему она ощущала запах смерти только на жертвах Савельева, а не на всех людях, которым суждено умереть.
Человеческое обоняние — удивительный инструмент, возможности которого мы только начинаем понимать. И кто знает, какие еще секреты скрывает наш нос.