«Кланяйтесь Ивану Петровичу», — сказал отец в ту пятницу октября, и Клавдия поняла: жених уже выбран.
Ей было двадцать два года. Ивану Петровичу Горохову — пятьдесят четыре. Вдовец, хозяин кожевенного завода на Астраханской улице в Тамбове, два взрослых сына, которые смотрели на неё как на нежеланную мачеху заранее.
Отец объяснил коротко: «Человек уважаемый. Тебе не придётся нуждаться». Мать добавила, что Клавдия уже не первой свежести и лучшего предложения ждать не приходится.
Клавдия выслушала. Поставила чашку на блюдце — очень аккуратно, без единого звука. И вдруг уставилась в стену — так пристально, будто видела там нечто, недоступное остальным.
«А правда, что у кошек девять жизней?» — спросила она тихо.
Мать переглянулась с отцом.
Дня через три Клавдия попросила горничную Дашу достать шляпную коробку с антресоли — и шёпотом объяснила, что в коробке живёт птица. Даша заглянула внутрь, обнаружила там старые письма и испуганно доложила хозяйке. Хозяйка пришла в ужас.
Доктор Пётр Иванович Сорокин, принятый с почестями в доме купца Бурова, долго беседовал с Клавдией в гостиной. Она говорила складно, но невпопад. Когда доктор спросил о самочувствии, она сообщила, что чувствует себя прекрасно, только теперь, когда луна подошла ближе, слышит лёгкий звон.
Доктор хмурился.
«Нервное расстройство», — записал он в своей бумаге. — «Покой, свежий воздух, никакого возбуждения».
Иван Петрович Горохов приехал с визитом в ноябре. Клавдия вышла к нему в столовую, присела в реверансе — и немедленно принялась переставлять фарфоровых пастушек на каминной полке, объясняя каждому что-то вполголоса. Горохов ел пирог, поглядывал, молчал.
Через час попрощался и уехал.
Больше не приезжал.
Мать плакала. Отец рвал и метал. Следующий жених — Семён Аркадьевич, тридцать восемь лет, из Козлова — продержался две встречи. На второй Клавдия пересчитывала пуговицы на его сюртуке, беззвучно шевеля губами. Семён Аркадьевич тоже исчез.
Прошло три года. Потом ещё три. Матримониальные надежды семьи угасали один за другим. Женихи приходили, смотрели — и уходили. Никто не желал брать в дом тронутую.
Притворство работало безупречно. При каждой встрече она находила новую деталь — то разговаривала с зеркалом, то забывала имена гостей, то начинала смеяться в неподходящий момент.
Она вела этот спектакль аккуратно: никогда не переигрывала, не пугала насовсем — просто давала будущему мужу достаточно поводов для сомнений. Иногда по вечерам, когда домашние расходились, она садилась у окна и смотрела на Астраханскую улицу — спокойно, без единой странности. Никто из разумных купцов не нуждался в дорогостоящих хлопотах.
Был ещё третий жених — Василий Корнеевич, пятидесяти лет, из богатой семьи. Этот оказался настойчивее прочих: приезжал трижды, смотрел с прищуром.
На третий визит принёс подарок — шёлковый платок. Клавдия взяла его двумя пальцами, долго нюхала, потом аккуратно положила в угол под образа. «Там теплее», — объяснила она серьёзно. — «Вещи любят тепло».
Василий Корнеевич поднялся, откашлялся и попрощался навсегда.
«Что с тобой не так?» — спросил однажды отец. Не гневно уже — устало.
Клавдия подняла глаза. На мгновение в них что-то мелькнуло — острое, живое, насмешливое. Потом снова погасло.
«Не знаю», — сказала она рассеянно. — «Наверное, луна».
В 1896 году отец отвёз её в Казанский Богородичный монастырь на улице Казанской. Сказал, что здесь ей будет лучше, что Господь устроит всё сам. Настоятельница, матушка Досифея, взглянула на новую послушницу, кивнула — и ничего не спросила.
Первую неделю матушка Досифея только наблюдала. Потом позвала Клавдию к себе.
В маленькой келье, пахнущей воском и старыми книгами, они сидели друг напротив друга. Настоятельница смотрела долго, спокойно. Клавдия ждала.
«Ты не блаженная», — сказала матушка наконец. Без вопроса. Просто утверждение.
Клавдия не ответила.
«Говорить не обязана», — продолжила та. — «Но здесь, голубушка, можно и говорить, и молчать. Это, пожалуй, редкое место на земле, где тебя замуж не выдают».
Клавдия посмотрела на неё. Помолчала секунду.
И тихо, почти беззвучно засмеялась.
Отец приехал проверить через год. Матушка Досифея вышла к нему у монастырских ворот — поговорила коротко, без суеты. Сообщила, что дочь его нуждается в особом покое, что мирская жизнь ей противопоказана, что здесь за ней смотрят как за родной.
Отец перекрестился, вздохнул, оставил пожертвование. И уехал.
Клавдия за воротами не показывалась. Она понимала: притворство не прощает слабости.
Больше за ней не приезжали.
Она прожила в монастыре сорок два года. Вышивала, читала, помогала в больнице при обители. Разговаривала нормально, спорила с сёстрами, смеялась. Никто здесь не считал её тронутой.
Здесь знали правду — или догадывались — и молчали. Матушка Досифея пережила революцию, закрытие обители, разгон сестёр. Перед смертью в 1924 году она передала Клавдии ключ от маленькой шкатулки. «Пишешь?» — спросила только. Клавдия кивнула. «Хорошо», — сказала настоятельница. — «Пиши».
Умерла в 1938 году. Сёстры разбирали её вещи — немного: несколько книг, образок, вязаные чулки. И деревянная шкатулка, закрытая на маленький замок.
В шкатулке лежали тетради.
Что было в этих тетрадях — монахини, читавшие их, не рассказывали чужим. Говорили только одно: плакали. Но не от жалости.
Можно подписаться — буду рассказывать такие истории дальше.