Февраль 1994 года. Подмосковье, в сорока километрах от Кольцевой, там, где лес еще настоящий и зимой не слышно города. Арендованная сауна при бывшей базе отдыха «Сосновый бор». Три корпуса, баня, беседка с мангалом и шлагбаум на въезде, который уже три года как не опускается. Ночь была безлунная, около двух часов после полуночи, и температура упала до минус семнадцати. Именно тогда дверь сауны открылась, и наружу вышла женщина.
На ней не было ничего, кроме разорванного халата, который она прижимала к себе одной рукой. Ноги босые, волосы мокрые, еще дымились на морозном воздухе. Она шла от крыльца к лесу ровно, не шатаясь, хотя снег был по колено. Один шаг, второй, третий, потом остановилась, обернулась и посмотрела на освещенные окна сауны долгим взглядом, который видел только лес.
Изнутри донесся хохот. Чей-то голос, громкий, уверенный, чуть хриплый от водки, крикнул ей вслед:
– Два часа и тебя нет в городе, либо найдут по весне!
Она не ответила, повернулась и пошла дальше в лес. Тот, кто это крикнул, еще не знал одной вещи. Он не успел разглядеть того, что заметил чуть позже один из его людей, когда они все уже сидели внутри и разливали по второму кругу. Маленькая татуировка на левой стороне шеи женщины. У самого основания, там, где кожа переходит в ключицу. Тонкие линии, похожие на ветку шиповника с одним раскрытым цветком. Неприметная, почти декоративная. Почти.
Тот, кто ее заметил, сидел молча несколько минут. Потом поставил стакан и спросил тихо. Так тихо, что все разом замолчали:
– Вы видели, что у нее на шее?
Никто не ответил сразу, потому что те, кто понял, уже почувствовали, как веселье уходит из комнаты. Быстро. Как воздух из проколотой шины.
Его звали Геннадий Борисович Крутов, но никто его так не называл. Для всех он был просто Крут.
Россия образца с 1982 по 1994 год — это не одна страна. Это несколько параллельных миров, которые существуют в одном пространстве и делают вид, что не замечают друг друга. Официальный мир: заводы, профкомы, очереди за колбасой, партийные собрания по пятницам и торжественные портреты в актовых залах. Теневой мир: цеховики, фарцовщики, директора баз и завскладов, которые держат в уме две бухгалтерии сразу и давно забыли, что такое честная зарплата. И третий мир. Тот, который не называют вслух, но который пронизывает оба первых, как арматура пронизывает бетон. Воры, смотрящие, общак, сходка, масть — криминальный мир.
Город Крутова, назовем его условно Калязин, хотя история могла произойти в десятках похожих городов Центральной России, стоял на Волге, примерно в двухстах километрах от Москвы. Население около сорока тысяч человек. Один крупный завод, выпускавший что-то для нужд оборонки. Номенклатура изделий не афишировалась. И несколько предприятий помельче. Рынок на привокзальной площади, три столовых, один ресторан «Волга», где ужинали командировочные и иногда по выходным гуляли свадьбы. Средняя зарплата инженера – сто десять рублей, рабочего – восемьдесят пять. Самса на рынке стоила двадцать копеек, мясо – около двух рублей за килограмм, если достанешь.
Внешне ничем не примечательный советский город, один из сотен. Но внутри, под этим обычным слоем, жила другая жизнь. Жила давно, еще с пятидесятых, когда через здешние этапы прошли несколько серьезных людей, и некоторые после освобождения решили осесть именно здесь. Тихо, не Москва. Местная власть небогатая и потому договороспособная. К началу восьмидесятых в городе сложилась своя иерархия, своя система, свои правила. Смотрящий за городом менялся раз в несколько лет. Кто садился, кто умирал, кто уходил по возрасту. Но система оставалась. Как оставалась и практика. Любое серьезное дело в городе, строительный подряд, торговля мясом на рынке и игорный притон в подвале на Советской улице, так или иначе проходило через одни и те же руки.
Обычный житель города ощущал это примерно так. Ты идешь по своим делам, работаешь, получаешь зарплату, покупаешь хлеб. Тебя никто не трогает. Но иногда, редко, но бывает, ты случайно видишь что-то не то. Машина у ресторана в час ночи. Разговор двух мужчин у забора, который замолкает, когда ты проходишь мимо. Участковый Митрохин, который всегда вежливо здоровается с одним и тем же человеком в кепке у гастронома. И ты делаешь то, что делают все нормальные люди в таких городах. Ты не замечаешь. Поднимаешь взгляд на небо, прибавляешь шаг, думаешь о своем. Потому что не твое дело. Потому что так спокойнее. Потому что ты давно понял: в этом городе есть вещи, которые существуют сами по себе, и лучше, чтобы они тоже не замечали тебя.
Это молчание было не трусостью, это был договор, негласный, никем не подписанный, но железный. И вот в этот мир в середине семидесятых вошел Геннадий Крутов. Вошел снизу, с самого дна, и поднялся до самого верха за десять лет, оставив за собой след, который потом еще долго изучали люди, которым по должности положено такие следы изучать.
Геннадий Борисович Крутов родился в 1951 году в Калязине. Отец, Борис Крутов, слесарь на заводе, пил умеренно по советским меркам, то есть пил каждые выходные и несколько раз в году запоями, так что не вставал двое суток. Мать, Антонина Крутова, в девичестве Семенова, работала бухгалтером в жилконторе, была женщиной тихой, аккуратной, умевшей считать деньги до копейки и никогда не говорившей лишнего. Именно от нее Геннадий унаследовал две вещи: способность держать в голове сложные числа без бумаги и умение молчать тогда, когда другие говорят.
Детство его прошло в двухкомнатной квартире на пятом этаже хрущевки на улице Карла Маркса, дом восемь. Двор был обычный: асфальт, тополя, деревянные лавочки у подъездов, летом запах пыли и тополиного пуха, зимой скрип снега и запах угольного дыма из котельной соседнего дома. Геннадий был в детстве обычным ребенком. Учился на четверки, ровно настолько, чтобы не было претензий, но и не настолько хорошо, чтобы привлекать внимание учителей. В классе занимал странное положение – ни лидер, ни изгой. Тот, кто всегда есть в комнате, но которого сложно вспомнить, когда его там нет.
Первое столкновение с законом случилось в шестнадцать лет. Мелкая история. Компания подростков, угнанный мотоцикл с завода, неудачная поездка. Двое получили условные сроки. Геннадий отделался беседой с участковым. Но за этой беседой стояло кое-что важное. Участковый потом говорил коллегам, что из всей компании только один мальчик держался правильно. Не оправдывался, не плакал, не закладывал других. Молчал, смотрел в стол, отвечал коротко и точно.
– Ты понимаешь, что могло быть хуже? – спросил участковый.
– Понимаю, – сказал Геннадий.
– И что-то из этого вынес?
Пауза. Долгая. Потом:
– Что надо лучше выбирать, с кем ехать.
Участковый потом смеялся над этим ответом, рассказывал как анекдот. А Геннадий запомнил этот урок совершенно серьезно.
В семнадцать лет он познакомился с Валерой Щукиным по кличке Щука, человеком лет тридцати пяти, который работал экспедитором на базе промтоваров и параллельно занимался тем, что на советском языке называлось спекуляцией, а на нормальном языке было просто перепродажей дефицита. Джинсы, транзисторные приемники, женские сапоги – все, что было дефицитом и за что люди готовы были платить втридорога. Щука взял Геннадия на подхват: «Съезди туда, передай это, получи деньги, привези сдачу». Работа курьера, не более. Но Геннадий снова запомнил главное. Как Щука разговаривает с людьми, как считает долги, как выстраивает отношения, где его уважают и почему.
В восемнадцать лет Крутов впервые попал на зону. Статья за хулиганство, срок небольшой, полтора года. Но именно там, на зоне в Тверской области, произошло то, что определило следующие двадцать лет его жизни. Он встретил Михаила Евгеньевича Горохова по кличке Гора. Человека в авторитете, коронованного, который умел смотреть на людей так, что они сами начинали рассказывать все, что знают. Гора разглядел в молодом Крутове нечто важное. Не силу. Физически Геннадий был обычным, среднего роста, жилистый, не богатырь. Не жестокость, хотя жесткость в нем была. Гора разглядел терпение. Редкое качество для человека двадцати лет. Умение ждать. Умение не торопиться. Умение видеть конец хода, когда другие видят только следующий шаг.
– Ты шахматами занимаешься? – спросил Гора однажды за ужином.
– Нет, – сказал Крутов.
– А должен бы, – ответил Гора и больше не сказал ничего.
Восемнадцать месяцев Геннадий провел в одной зоне с Горой. Слушал, наблюдал, запоминал. Это было его настоящее образование, гораздо более практическое, чем восемь классов в школе. После освобождения Крутов вернулся в Калязин другим человеком. Не в том смысле, что стал опасным или злым. Он всегда был таким. Просто теперь это было упорядочено. У него появился план. Не записанный, не проговоренный вслух. Просто четкое понимание, куда двигаться и через какие точки.
Следующие шесть лет он работал. Не в обычном смысле. У него не было трудовой книжки с постоянным местом работы, хотя по документам числился то разнорабочим, то кладовщиком. По факту он строил сеть. Маленькую сначала. Несколько человек, которые что-то перепродавали, несколько человек, которые крышевали небольшие точки на рынке, несколько человек, которые умели решать вопросы, когда у кого-то возникала проблема. Все в рамках местного, ничего, что могло бы привлечь внимание сверху.
Он снова сел в 1978-м, теперь посерьезнее. Статья за вымогательство, четыре года. На этот раз зона была другая, контингент серьезнее. Крутов снова слушал, снова наблюдал. Вышел в 1982-м и в течение двух лет стал смотрящим по городу. Не путем войны, путем последовательного выстраивания отношений, решения проблем, демонстрации того, что с ним удобнее, чем без него. Предыдущий смотрящий, пожилой вор по кличке Дед, согласился передать позицию сам на сходке, без давления. Говорил потом: «Крут умеет смотреть на два хода вперед. Мне столько уже не надо, а ему в самый раз».
К 1990 году Крутов контролировал в городе и ближайшем районе практически все, что имело ценность. Рынок, три крупных магазина, две строительные бригады, одну похоронную контору. Бизнес, который в начале девяностых стал неожиданно прибыльным, и несколько объектов помельче. Отчисления в общак шли регулярно, отношения с ворами из областного центра и Москвы были ровными. Крутов не лез наверх агрессивно, он просто существовал, стабильно и надежно, как элемент конструкции, который невозможно убрать, не обрушив все здание.
Внешне он жил скромно, по местным меркам. Кооперативная квартира, «Жигули» шестой модели, одевался аккуратно, без роскоши. Никаких золотых цепей, нечего показного. Люди, которые не знали, могли принять его за директора небольшого предприятия или за завхоза районной администрации. Это было сделано намеренно. Крутов понимал: чем менее ты заметен, тем дольше работаешь. В быту он был не многословен, не груб, не жесток по мелочам, но холоден. Те, кто работал с ним близко, говорили одно и то же. Он никогда не повышал голос. Никогда. Если Крутов начинал говорить тише, чем обычно, это был сигнал опасности, который понимали все.
Личная жизнь его была закрытой темой даже для ближайшего окружения. Он не был женат официально никогда. Женщины в его жизни были, это знали, но никто из них не задерживался надолго. Или, точнее, не все об этом рассказывали. Кроме одной. Ее звали Ирина. Ирина Александровна Волкова, 1966 года рождения, то есть на пятнадцать лет моложе Крутого. Она появилась в его жизни примерно в 1989 году, при обстоятельствах, которые его окружение так и не восстановило полностью.
По одной версии, привезли из Москвы через общих знакомых. По другой, сам познакомился случайно в ресторане «Волга», где она оказалась с чьей-то компанией. По третьей версии, а в криминальном мире всегда есть третья версия, Ирина была не так случайна, как казалось, и кто-то ее к Крутову подвел намеренно, с какой-то своей целью. Эту версию потом проверяли, ничего не нашли. Или не захотели найти.
Ирина была красивой женщиной. Это отмечали все, кто ее видел. Темные волосы, правильные черты, умные глаза с легкой усталостью в них, которая появляется у людей, рано повидавших многое. Она умела молчать так же хорошо, как Крутов, что было, пожалуй, главным, что их объединяло. В его окружении ее не любили, но боялись. Не потому, что она делала что-то угрожающее. Просто все чувствовали, что она видит больше, чем говорит. И понимает больше, чем показывает.
Крутов к ней был привязан. Для человека его склада это было необычно, и все это чувствовали. Он никогда не говорил об этом вслух, не демонстрировал, но те, кто умел читать такие вещи, читали. В ее присутствии что-то менялось в его лице. Не смягчалось, просто становилось менее закрытым на миллиметр. Но заметно.
Татуировка на ее шее, шиповник с одним раскрытым цветком, появилась примерно в 1991 году. Кто ее сделал и при каких обстоятельствах, это знали двое – сам Крутов и мастер, который ее набил. В криминальном мире татуировка – это не украшение, это документ. Каждая линия что-то значит. Шиповник с цветком на шее женщины означал только одно для тех, кто умел читать такой язык. Эта женщина принадлежит серьезному человеку. Она под защитой. Трогать ее — это трогать его. Это было предупреждение, написанное на коже. Для тех, кто умеет читать. В феврале 1994 года кто-то не умел или не захотел читать.
***
А теперь про тех, кто сидел в той сауне. Группа из пяти человек. Назовем их условно, как они фигурировали потом в материалах: Первый, Второй, Третий, Четвертый и Пятый. У каждого было имя, кличка, история. У каждого было что терять. И каждый из них в ту ночь принял решение, которое перечеркнуло все, что было до.
Первый, Дмитрий Олегович Пряхин, тридцать два года, кличка Прях. Родился в Подмосковье в семье инженера и учительницы. По образованию техникум, специальность механик. По жизни человек, который с восемнадцати лет занимался тем, что называл коммерцией. Купил, продал, нашел, перепродал. В конце восьмидесятых, период первых кооперативов, поднялся на перепродажах строительных материалов – цемент, кирпич, арматура. Все это в момент первой приватизационной волны было золотым. Строили все, стройматериалов не хватало. Посредники стригли огромные проценты. К 1993 году Прях имел небольшую строительную фирму, три машины и репутацию человека, который умеет договариваться. Договариваться – его главный навык. Он мог убедить, уговорить, найти компромисс. На переговорах был хорош. Но в ту ночь в сауне переговоров не было. Была водка, была компания. Было ощущение безнаказанности, которое водка усиливает многократно.
Второй. Александр Сергеевич Волков. Тридцать восемь лет, кличка Лёха Большой. Крупный мужчина, физически внушительный. Бывший борец, мастер спорта по самбо. В криминальном мире не из основных, скорее прикладной. Охрана, силовые вопросы, присутствие на переговорах для весомости. Работал на разных людей. Последние два года преимущественно с Пряхом. Лёха Большой не был жестоким человеком по природе. Он был исполнителем, и это, пожалуй, самая страшная характеристика. Исполнитель не думает о последствиях того, что делает. Он просто делает. Кто-то приказал или разрешил, значит, можно.
Третий – Виктор Николаевич Тараненко, сорок один год, кличка Тара. Из Харькова, но уже десять лет жил в Подмосковье. Тара был из тех, кто в советское время сидел за спекуляцию, потом вышел и в девяностые оказался в нужном месте в нужное время. Его торговые навыки, его связи, его умение находить любой товар и любого покупателя стали ценными активами в эпоху первоначального накопления. Он был умнее Пряха, это признавали все. Но у Тары была одна слабость, которая его и погубила. Он не умел остановиться, когда надо было остановиться. Ни в бизнесе, ни за столом, ни в ту ночь в сауне.
Четвертый. Роман Алексеевич Губин, двадцать семь лет, кличка Ромик. Самый молодой в компании и единственный, кто в ту ночь почувствовал что-то неладное, но промолчал. Ромик был водителем Пряха, а потом вырос до помощника по разным вопросам. Способный, исполнительный, смотрел на Пряха как на образец. В ту ночь пил меньше других. Не по убеждению, просто так вышло. И именно он первым увидел татуировку. И именно он задал тот вопрос, который изменил всё.
Пятый – Денис Игоревич Мальцев, тридцать пять лет, кличка Малой. Компаньон Пряха по строительному бизнесу, тихий, незаметный, из тех, кто всегда оказывается в тени более ярких людей. Малой пил в ту ночь много, и к моменту ключевых событий был, по показаниям других, почти никакой.
Пять человек, арендованная сауна, ночь, водка. И женщина, которую они привезли. Обстоятельства этого так и остались полностью не восстановленными. Разные показания давали разные версии. Одно было ясно. Ирина оказалась там не по своей воле. Или по своей, но в обстоятельствах, которые быстро изменились. И то, что с ней происходило в той сауне на протяжении нескольких часов, было преступлением по любой статье, в любой системе права, в любое время. Когда ее выгнали на снег с разорванным халатом, босую, при минус семнадцати, Прях сказал то, что сказал: «Два часа и тебя нет в городе, либо найдут по весне!» Это было сказано со смехом, с той пьяной уверенностью человека, который никогда не сталкивался с реальными последствиями.
Никто из пятерых не знал, что она за женщина. Никто, кроме Ромика, который увидел татуировку в тот момент, когда она обернулась перед тем, как войти в лес. Он увидел тонкие линии шиповника у нее на шее и сидел молча несколько минут, потому что ему нужно было собраться с мыслями перед тем, как произнести вслух то, чего он только что понял. Ромик знал этот знак. Он видел его однажды на фотографии, которую ему показал один человек из Москвы, объясняя, кто есть кто в среднерусском криминальном мире: «Это метка Крута. Единственная женщина с таким знаком – его. Увидишь – забудь, что видел».
Он поставил стакан и спросил тихо:
– Вы видели, что у нее на шее?
Тишина в комнате стала другого качества. Из веселой – ватной. Из ватной – холодной.
– Что? – сказал Прях, уже без смеха.
– Шиповник, – сказал Ромик. – С одним цветком. На шее, слева.
Лёха Большой поднял взгляд. Он тоже знал этот знак. Не сразу. Сначала пытался вспомнить. Потом вспомнил.
– Ты уверен? – спросил он.
– Видел сам, – сказал Ромик.
Тара сидел молча. Он не знал значения татуировки. Он был харьковский, здешних символов не знал. Но по лицам остальных понял, что что-то очень серьезное.
– Кто это? – спросил он.
Никто не ответил сразу. Потом Ромик сказал тихо, почти шепотом, хотя они были одни:
– Эта женщина Крута. Крутова из Калязина.
Еще одна пауза. Долгая. Малой, который был почти никакой, поднял голову и спросил заплетающимся языком:
– Это плохо?
Никто не засмеялся. Прях встал, подошел к окну, посмотрел на снег, на лес, на ту сторону, где она ушла. Темнота, тишина, ни следа.
– Она ушла уже, – сказал он наконец. Как будто это было важно, как будто это меняло что-то.
– Это неважно, – сказал Ромик.
И был прав, потому что то, куда она шла, было не в лес. Была дорога в двух километрах, деревня в четырех, телефон в деревне один у местного председателя. Этого было достаточно. Они не знали, куда именно она пойдет и кому позвонит. Но они знали, что если она доберется до телефона, у них останется очень мало времени.
– Надо ехать, – сказал Лёха Большой.
– Куда? – спросил Тара.
– Куда угодно, отсюда!
Прях обернулся. На его лице было выражение человека, который только что понял, что сделал необратимую ошибку и пытается сообразить, как ее исправить. Но в таких ситуациях не исправляют. В таких ситуациях бегут или ждут. Третьего не бывает. Они бежали.
Но сначала, чтобы понять, насколько серьезной была их ошибка, нужно понять, кем был Геннадий Крутов к февралю 1994 года и что значило для него слово «обидели». К этому моменту Крут был человеком, у которого за плечами было три ходки, двадцать лет в криминальном мире, статус, который строился по кирпичику долгие годы и держался на одном фундаменте: «Его слово стоило его слова».
Он не обещал того, чего не мог сделать. Он не угрожал тем, от чего потом отступал. Каждое обязательство выполнял. Каждую угрозу тоже. Это была его репутация. И в мире, где репутация – это все, он дорожил ею так, как другие дорожат жизнью. Потому что в этом мире это одно и то же.
Ирина была его женщиной. Татуировка на ее шее была его знаком, его гарантией, его словом, данным публично, через этот знак, всем, кто умеет читать. Это слово говорило: «Она под моей защитой». «Кто ее тронет, тронет меня».
Тронули. Пятеро. В арендованной сауне в сорока километрах от Москвы. Теперь у Крута не было выбора. Не потому, что он злой человек, не потому, что он не умеет прощать, а потому, что если он промолчит, если он не ответит, то то слово, которое он дал через тот знак на ее коже, перестанет что-либо стоить. И тогда вся его репутация, все, что он строил двадцать лет, рассыпется. Потому что в этом мире промолчать в такой ситуации значит сказать всем: «Я пустое место». Крутов не был пустым местом.
Ирина добралась до деревни за полтора часа, босиком по снегу, в разорванном халате при минус семнадцати. Местная жительница, Анна Федотовна Ефремова, семидесяти двух лет, открыла дверь на стук около трех ночи. Потом рассказывала:
– Стоит на крыльце, ноги в снегу, халат порванный. Я думала, авария или из лесу вышла. А она спрашивает тихо так: «Телефон есть?» Я говорю: «У председателя». Она говорит: «Проводи, пожалуйста».
Председатель Николай Трофимович Купцов, пятидесяти четырех лет, разбуженный среди ночи, открыл дверь, увидел женщину, дал телефон. Потом рассказывал:
– Она позвонила, сказала несколько слов. Тихо, я не слышал. Потом отдала трубку, попросила чашку чая и сказала: «Не беспокойтесь, за мной приедут».
Купцов описывал ее состояние:
– Она была спокойная, понимаете? Не в истерике, не в слезах. Спокойная. Это меня больше всего напугало. Такой спокойной я людей видел только в двух состояниях. Или человек ничего не понимает, или человек все понял и ждет.
Через два часа двадцать минут к деревне подъехали две машины. Вышли четыре человека. Вошли в дом председателя. Купцов ушел на кухню и сделал вид, что пьет чай. Через пятнадцать минут машины уехали вместе с женщиной. О чем говорили внутри, Купцов не слышал. Рассказывал только:
– Один из приехавших перед уходом подошел ко мне и сказал: «Вы ничего не видели, хорошо?» Я сказал: «Хорошо». Он кивнул и ушел.
— Голос у него был тихий, – рассказывал председатель. – Не угрожающий, просто тихий. Но от этой тишины у меня ноги не слушались еще часа два после того, как они уехали.
Пока Ирина грелась у председателя и ждала, в сорока километрах от деревни пятеро мужчин в панике собирали вещи и грузились в машины. Прях суетился. Это было заметно всем. Он постоянно двигался, что-то хватал, клал не туда, брал снова. Нервозность, которая передается от человека к человеку, как инфекция.
– Куда едем? – спросил Малой. Он уже немного протрезвел от страха.
– В Москву сначала, – сказал Прях.
– А потом?
Прях не ответил, потому что плана не было. Был только рефлекс уехать отсюда, подальше от этой сауны, от этого леса, от этого снега, где остались ее следы. Тара сидел у стола и смотрел в одну точку. Он спросил у Ромика тихо:
– Этот Крут. Он серьезный человек?
Ромик посмотрел на него долго. Потом сказал:
– Ты слышал про Деда, смотрящего, который был до него?
– Слышал. И что?
– Дед сам отдал позицию. Добровольно. Никто его не заставлял. Понимаешь, что это значит?
Тара понял. Добровольно отдать позицию смотрящего – это как отдать трон без войны. Это делают только, когда человек, который приходит, настолько серьезный, что воевать с ним бессмысленно.
– Понял, – сказал Тара.
Лёха Большой молчал весь вечер. Он думал. У него была привычка в моменты опасности уходить в себя и просчитывать варианты. Без спешки, без паники, методично. Он просчитывал сейчас. И ни один вариант не выглядел хорошо. Они уехали из сауны около пяти утра. Рассветало. Дорога была пустой, только редкие фуры. Ехали в двух машинах. Прях, Ромик и Малой в одной, Тара и Лёха Большой в другой.
В какой-то момент на шоссе Тара увидел в зеркале, что первая машина повернула не туда. Он позвонил на мобильный Пряха. Это был 1994 год. Мобильные телефоны были редкостью. У Пряха был один из первых – «Моторола» размером с кирпич.
– Ты куда? – спросил Тара.
– Мне надо заехать кое-куда, – сказал Прях. – Увидимся.
Это был последний раз, когда Тара слышал голос Пряха, потому что у Пряха был план, которого не знали остальные. Он думал, что у него есть ход. Он думал, что есть человек, который может помочь, человек с нужными связями, который мог бы выступить посредником, объяснить, что произошло недоразумение, что никто ничего не знал про татуировку, что можно договориться. Прях всю жизнь решал вопросы через переговоры. Он верил в переговоры.