Этот человек, звали его Виктор Андреевич Соколов, предприниматель, имевший дела с разными людьми из разных миров, принял звонок от Пряха утром того же дня. Выслушал, помолчал, потом сказал:
– Дима, слушай меня внимательно. Я не смогу помочь. Это не тот случай.
– Почему? – спросил Прях.
– Потому что таких случаев не бывает, – сказал Соколов. – Понимаешь, таких случаев просто не бывает. Ты сделал то, чего делать было нельзя ни при каких обстоятельствах. И теперь это либо решается само, либо решает он. Третьего нет. Я не буду туда звонить. Если я туда позвоню, он решит, что я тоже причастен. Я не хочу так.
Пауза.
– То есть ты мне отказываешь, – сказал Прях. Не вопрос, констатация.
– Я тебе объясняю, – сказал Соколов. – Это разные вещи.
Прях отключился. Сидел в машине на парковке торгового центра в Москве и смотрел в лобовое стекло. Рядом дремал Малой. Ромик стоял снаружи и курил, не глядя на машину. Прях понял, что переговоров не будет.
Следующие несколько дней пятеро участников той ночи провели по-разному, но с одинаковым ощущением. Тем, которое знакомо любому человеку, который понимает, что совершил что-то необратимое и ждет последствий. Это особое ощущение. Не страх как таковой. Страх – это острое, он проходит. Это другое. Тупое, постоянное, фоновое, как зубная боль. Просыпаешься – оно здесь. Ложишься – оно здесь. Разговариваешь с кем-то – оно здесь, под словами.
Прях уехал к родственникам в Тверь. Снял там комнату в частном секторе, сказал родственникам, что занимается делами. Звонил Ромику раз в день, коротко, без деталей. Ел плохо. Не спал нормально с той ночи. Лёха Большой поступил иначе. Он позвонил одному человеку, старому знакомому, бывшему коллеге по спортивному обществу, который теперь работал в московской милиции, и попросил о встрече. Встреча была короткой. Лёха изложил ситуацию в общих чертах, без имен. Человек из милиции выслушал, подумал и сказал:
– Олег, ты понимаешь, что я не могу тебя защитить от этого? Это не мой уровень.
– Понимаю, – сказал Лёха.
– Тогда зачем пришел?
Лёха помолчал.
– Хотел услышать, что скажешь.
– Я скажу вот что, – сказал человек из милиции. – Если он серьезный, а ты говоришь серьезный, то у тебя есть один вариант. Один. Ты знаешь какой.
Лёха знал. Этот вариант назывался «упасть на поклон». Прийти самому, признать, попросить прощения на его условиях. В криминальном мире это тоже делается. Это тяжело, это унизительно, это требует определенного мужества, особого рода мужества, не того, которое нужно для драки. Но это единственный способ, который иногда работает. Лёха думал об этом, думал долго, не решился.
Тара пил. Не из слабости, из нервов. Он был человеком, который в момент неопределенности всегда уходил в алкоголь. Не до потери памяти, а до состояния притупленного, когда острые углы становятся мягче. Это его и подвело. На третий день после той ночи Тара выпил лишнего в одном заведении на окраине Москвы. Небольшой ресторанчик, где собирался определенный контингент. Там он начал разговор с человеком, которого не знал. Говорил осторожно, в общих чертах. Но сказал достаточно, чтобы тот, кто слушал, понял достаточно. Этот разговор дошел до нужных ушей в течение суток. Без имен, но с описанием ситуации и примерными ориентирами. Этого хватило.
Крутов к тому моменту уже знал все. Ирина рассказала, без истерики, спокойно, последовательно. Рассказала, кто был, как выглядели, что говорили. Она запомнила все. Имена, которые называли в разговорах, детали внешности, машины, разговорные отсылки, которые давали ориентиры. Крутов слушал. Не перебивал. Когда она закончила, встал, подошел к окну. Стоял там долго. Потом спросил тихо, почти без интонации:
– Ты в порядке?
– Да, – сказала она.
Он кивнул. Потом вышел из комнаты. И через час уже работал. Его люди начали движение аккуратно, без шума, без спешки. Как всегда работал Крутов. Никакой суеты, никакой агрессии, которую можно увидеть со стороны. Просто несколько телефонных звонков, несколько встреч, несколько вопросов, заданных нужным людям. Сеть, которую Крутов строил двадцать лет, заработала.
Первым нашли Тару. Через тот самый разговор в ресторане, его пересказали, крутовские люди вышли на заведение. Дальше было несложно. Тара к этому моменту уже почти не выходил из своей квартиры на Беговой улице. Снятой, не его собственной, что он считал маскировкой. Не помогло. Два человека пришли к нему на четвертый день. Позвонили в дверь. Тара открыл. Он уже был в таком состоянии, когда страх переходит в некое оцепенение, когда уже почти все равно. Один из двоих сказал:
– Виктор Николаевич, вас ждут.
Тара посмотрел на них. Понял. Оделся, вышел. Его не убили сразу. С ним разговаривали. Долго, подробно. Это тоже была методология Крутого. Он хотел знать всё. Кто что сделал, кто что сказал, кто принимал решения, кто выполнял. Детали важны. Тара рассказал всё, что знал. Подробно, охотно, потому что понимал, что чистосердечность – это единственная карта в его руках.
После разговора с Тарой крутовским людям стало понятно, кто главный в той группе. Прях. Его ищи в первую очередь. Прях в Твери был найден на шестой день. Не потому, что он плохо прятался. Просто сеть была шире, чем он думал. Родственники в Твери, двоюродная тетя и ее муж, даже не подозревали, чем рискуют, давая ему кров. Когда ему позвонили на мобильный и сказали: «Дмитрий Олегович, с вами хотят поговорить», он понял, что это конец попыток убежать.
Разговор с Пряхом был другим. Тот держался дерзко. Пытался говорить про недоразумение, про то, что никто ничего не знал, про то, что давайте разберемся, как взрослые люди. Классика переговорщика, который оказался в ситуации, где переговоры невозможны. Ему позволили говорить. Выслушали. Потом сказали тихо:
– Дмитрий Олегович, вы все это уже слышали в ответ на ваш вопрос Соколову. Он вам правильно ответил.
Пауза.
– Откуда вы про Соколова? – спросил Прях. Голос изменился.
– Это неважно, – сказали ему.
Лёха Большой сам пришел. На восьмой день. Позвонил через третьего человека, передал, что хочет встречи. Это была та самая карта, которую он обдумывал. Упасть на поклон. Он пришел. Встреча была в Калязине, в одном из помещений, которые Крутов использовал для таких разговоров. Лёха приехал один, вошел, сел и сказал сразу, без предисловий:
– Я не пытаюсь объяснять. Я пришел сказать, что то, что произошло, это произошло. Я был там. Я не остановил. Это моя вина.
Крутов смотрел на него долго.
– Это всё? – спросил он.
– Всё, – сказал Лёха.
Еще пауза. Крутов встал, подошел к окну, постоял, потом обернулся и сказал тем самым тихим голосом, который, по словам очевидцев, был страшнее любого крика:
– Александр, ты пришел. Это я вижу, и это учитывается. Но ты понимаешь, что это ничего не меняет.
Лёха кивнул. Он понимал.
Ромик был последним, кого нашли. Он вел себя иначе всех. Не прятался в Москве, не уехал к родственникам, не пил. Он поехал домой к матери, в Рязанскую область, в маленький городок, где вырос. Сказал матери, все в порядке, приехал навестить. Гулял по знакомым улицам, ел домашнее, по ночам не спал. Ромик был единственным, кто увидел татуировку и сказал о ней вслух. Это было его ошибкой или правильным поступком в зависимости от угла зрения. С одной стороны, именно он разрушил их единственный шанс. Если бы он промолчал, возможно, они бы уехали в неведении, и у них было бы больше времени. С другой стороны, он сказал и тем самым дал остальным возможность хотя бы понять, с чем они столкнулись.
Крутовские люди нашли его на одиннадцатый день. Он сидел у матери на кухне, когда в окно постучали. Не в дверь, а в окно, тихонько. Он подошел. Человек в темной куртке, который стоял под окном, смотрел на него без спешки. И Ромик понял всё. Он оделся, вышел. Мать спросила, куда. Он сказал:
– Скоро буду, мам.
Не вернулся.
Малой, пятый, тот, который был почти никакой в ту ночь, оказался в особом положении. По описанию Тары и показаниям других, Малой в ту ночь находился в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, и его участие в происходящем было минимальным, неактивным. Это не снимало с него ответственности за присутствие, но создавало некий нюанс. Его нашли через десять дней. Он, как ни странно, никуда не уезжал. Жил дома и ходил на работу, как будто ничего не произошло. Позже он объяснял это по-своему:
– Я был такой пьяный в ту ночь, что утром не был до конца уверен, что именно произошло. Я думал, может, я что-то напутал, преувеличил.
Это объяснение не было принято как достаточное, но его ситуацию рассмотрели отдельно.
Теперь нужно сказать о том, что происходило в тот период параллельно, о том, что оказалось, если можно так сказать, катализатором ускорения событий, и о том, почему это дело в итоге вышло за пределы криминального мира и попало в поле зрения структур, которые по должности должны были им заниматься совсем с другой стороны. Потому что параллельно с тем, как Крутов искал пятерых, их тоже искали, но с другой стороны.
В ту же ночь, когда все произошло, точнее ранним утром следующего дня, хозяин сауны, некий Павел Григорьевич Устинов, приехал на объект по каким-то своим хозяйственным делам и обнаружил следы того, что там происходило. Устинов был человеком осторожным. Он понял, что лучше ему не знать деталей. Но следы были достаточно явными, чтобы он забеспокоился. Через своего знакомого в районной милиции он сделал анонимный звонок. Мол, на базе «Сосновый Бор» прошлой ночью что-то случилось, стоит проверить. Проверку провели местный участковый и опер из районного отдела. Они осмотрели сауну, нашли следы, составили протокол. Потом начали опрашивать. Председатель Купцов, тот самый, к которому Ирина пришла ночью, был опрошен и рассказал про ночной визит. Описал женщину, описал приехавших за ней. Дело завертелось.
Это было проблемой. Не потому, что Крутов боялся милиции. У него были свои отношения с местными структурами, выстроенные годами. Но когда дело заводится официально, когда оно попадает в бумаги, когда начинают опрашивать свидетелей, оно начинает жить своей жизнью. Появляются люди, которым по должности нужен результат. Появляются следователи из города, которые не знают местных договоренностей. Появляется риск неконтролируемого развития событий.
Следователем по делу был назначен Анатолий Владимирович Севцов из Тверской областной прокуратуры, тридцати девяти лет, двадцать лет в системе. Севцов был тем типом следователя, который встречается редко. Ни карьерист, ни циник, ни идеалист. Просто профессионал. Человек, который делает то, что умеет, потому что иначе не знает как. Он был среднего роста, худой, с темными кругами под глазами, которые, по словам коллег, были у него всегда. Не от усталости, а как будто от природы. Курил много, разговаривал тихо, никогда не давил на свидетелей. Он задавал вопросы так, что люди сами рассказывали больше, чем собирались.
Севцов получил это дело в конце февраля и сразу понял две вещи. Первое – случившееся серьезное преступление. Второе – оно уже решается параллельно, без него и не в его юрисдикции. Это создавало профессиональную и личную дилемму, которую ему предстояло решить. Он начал работать. Первым делом выехал на место, осмотрел сауну лично. Разговаривал с Устиновым, хозяином базы. Устинов был напуган и говорил уклончиво, но Севцов умел работать с напуганными свидетелями. Он не давил, он ждал, давал время, создавал ощущение, что торопиться некуда.
– Скажите, Павел Григорьевич, – сказал Севцов после долгой паузы в разговоре. – Вы ведь знаете, кто снимал сауну в ту ночь?
Устинов молчал.
– Я не прошу называть имена прямо сейчас, – сказал Севцов. – Я просто спрашиваю, знаете?
– Знаю, – сказал Устинов наконец.
– Хорошо, – сказал Севцов. – Тогда нам нужно еще раз встретиться, в удобное для вас время, без спешки.
Устинов кивнул. Он понял, что уклониться уже не получится и что этот следователь не будет его ломать. Он просто будет приходить снова и снова, вежливо, тихо, пока все не выяснится.
Вторым шагом был опрос Купцова. Председатель к этому времени уже пожалел, что вообще открыл дверь в ту ночь. Не потому, что пожалел о помощи, а потому, что понял, в какую историю оказался втянутым. Севцов приехал к нему домой, не в официальное место, а домой, что тоже было частью его метода.
– Николай Трофимович, – сказал Севцов, – расскажите мне про ту ночь. Все, что помните. Порядок не важен, детали важны.
Купцов рассказал. Севцов слушал, делал пометки, не перебивал. Потом спросил про приехавших мужчин, их описание, машины, номера, если запомнил. Купцов запомнил. Он был бывшим военным, и привычка фиксировать детали осталась с ним.
– Один из них, – сказал Купцов, – когда уходил, сказал мне: «Вы ничего не видели». Вот так сказал, спокойно. Я говорю: «Хорошо», а сам смотрю на него. Понимаете, у него лицо такое было не злое, не угрожающее, просто такое, как у человека, который знает, что так оно и будет, что я действительно ничего не скажу.
– А вы сказали, – заметил Севцов.
– Вы пришли, – пожал плечами Купцов. – Отказать следователю я не могу.
– А тем людям можете?
Пауза. Купцов посмотрел в сторону.
– Не знаю, – сказал он честно.
Севцов ценил такие ответы. «Не знаю» значит «знаю, но боюсь». И это честнее, чем «нет».
К середине марта у Севцова было достаточно, чтобы установить личности пятерых. Имена дал не Купцов, другой источник, который до конца следствия остался закрытым. У Севцова было в практике несколько таких источников. Людей, которые звонили анонимно, сообщали детали и никогда не соглашались на официальные показания. Он их не торопил и не раскрывал. Иногда это была единственная ниточка. Когда он составил список из пяти имен – Пряхин, Волков, Тараненко, Губин, Мальцев – он положил бумагу на стол перед собой и сидел минут десять. Потом встал, вышел во двор прокуратуры, сел на скамейку и закурил. Сидел долго, глядя в небо. Потом вернулся и начал работать. Потому что он уже знал, к этому моменту, что часть этих людей, скорее всего, уже не живет. Или живет, но в таком положении, что официальное расследование вступает в сложное отношение с тем, что уже произошло.
Это была та самая дилемма, о которой я говорил. Его работа требовала идти вперед, а реальность говорила, что часть того, что он ищет, уже закрыта без него. Тем не менее, он продолжил. К апрелю 1994 года картина стала яснее. Из пятерых Тара был найден живым, точнее, был отпущен после разговора с крутовскими людьми. Живым, но в состоянии человека, который понимает, что живет под условием. Малой тоже был жив. Его ситуацию рассмотрели отдельно, как я говорил. Ромик неизвестно. Он исчез из поля зрения официальных структур и не появился снова. Прях и Лёха Большой также исчезли из обычной жизни. Слово «исчезли» в России девяностых годов означало разные вещи. Иногда это значило, что человек уехал и не хочет, чтобы его нашли. Иногда, что его нашли другие. Разница между этими вариантами иногда становится ясна много позже. Иногда не становится никогда.
Севцов работал с тем, что у него было. Он вызвал на допрос Тару. Тот пришел, был подавлен, отвечал на вопросы с видимым усилием. Рассказал про ту ночь в рамках необходимого. Про то, что произошло с женщиной, в общих чертах. Про то, куда делись остальные, не знаю, разъехались. Про Крутова и его людей ни слова. На все вопросы, связанные с именем Крутов, пауза, потом «Не понимаю, о чем вы». Севцов не настаивал. Он записал показания, отпустил Тару и сидел потом за столом, думая о том, что реальное расследование и официальное расследование в этом деле идут по параллельным колеям, которые никогда не пересекутся.
Малой был допрошен отдельно. Его версия событий той ночи была, ввиду его алкогольного состояния, неполной и противоречивой, что само по себе давало ему некоторое юридическое прикрытие. Но присутствие было доказано свидетельскими показаниями.
В мае Севцов поехал в Калязин. Это было личное решение, не директива. Никто ему не говорил ехать в Калязин. Он поехал сам, тихо, неофициально, не с ордером, а просто как человек, который хочет понять контекст. Разговаривал с местными, не с официальными лицами, а с теми, кто жил в городе давно и знал, кто есть кто. Ему рассказали о Крутове, в общих чертах осторожно. Рассказали о татуировке Ирины как об общеизвестном в определенных кругах факте. Рассказали про Деда и про то, как Крут стал смотрящим.
Один пожилой мужчина, не назвавшийся, встреченный в парке у реки, сказал Севцову:
– Вы хороший следователь, я чувствую. Умный. Вот именно поэтому я вам скажу. Езжайте домой. Это дело закрыто. Не вами, но закрыто.
– Кем? – спросил Севцов.
– Теми, кто имел на это право, – сказал пожилой мужчина. – В их понимании.
– А в моем понимании?
Мужчина посмотрел на него долго, потом встал.
– В вашем понимании еще нет. Поэтому я говорю, езжайте.
Севцов не уехал сразу. Он еще провел в Калязине два дня. Осмотрелся, почувствовал город. Этот особый воздух – место, где все все знают и никто ничего не говорит. Потом уехал. В своих рабочих записях он написал коротко: «Калязин, два дня. Дело имеет второй уровень. Свидетели молчат осознанно. Продолжение нецелесообразно без поддержки сверху». Поддержки сверху не последовало. Дело было официально приостановлено в июне 1994 года в связи с невозможностью установить местонахождение подозреваемых. Формулировка стандартная, за ней пустота. Официально – все.
Но неофициально история продолжилась еще несколько лет. Тихо, без бумаг, без протоколов. Тара прожил после тех событий семь лет. Жил в Харькове, куда вернулся в 1995 году. Тихо, незаметно. По некоторым сведениям, выплачивал крутовским людям что-то вроде компенсации. Регулярно, долгие годы. Умер в 2001 году от сердечного приступа. Ему было сорок восемь лет. Врачи говорили про хронический стресс как один из факторов.
Малой жил в Москве, работал в небольшой фирме, никуда не высовывался. По имеющимся данным, также нес определенные финансовые обязательства. В последний раз его след фиксируется в 2003 году. Прях, Лёха Большой, Ромик. Их судьба официальная хроника не отслеживает. Они числились как безвестно отсутствующие, стандартная советская и постсоветская формулировка, за которой могло скрываться что угодно. Никаких тел найдено не было, никаких признаний, никаких официальных заявлений.
В определенных кругах ходили разговоры, что Прях все-таки пытался договориться и что попытка не удалась. Что Лёха Большой, несмотря на то, что пришел с поклоном, не получил прощения, потому что быть там и не остановить было достаточной виной. Что Ромик — это отдельная история, потому что его ситуация была сложнее. Он увидел татуировку, он сказал, но он также был там. Это двойственность, которую разные люди оценивали по-разному.
Крутов в официальные дела не попал ни разу в связи с этой историей. Его имя в материалах Севцова присутствовало только в контексте «круг общения потерпевшей», без конкретики, без обвинений. Это был 1994 год. Это было Подмосковье. И это был человек, который двадцать лет строил систему, в том числе для того, чтобы его имя в таких бумагах не появлялось.
Ирина. О ней известно меньше всего в этой истории, по крайней мере в части, которая доступна. Она не давала официальных показаний. Она не значилась в материалах дела как потерпевшая, только как свидетель по факту нахождения на месте происшествия. Это тоже была часть системы. Что с ней стало после, неизвестно. Она ушла из этой истории так же, как вошла в нее, тихо, без слов, с той особой спокойностью, которую описывали и председатель Купцов, и Анна Федотовна Ефремова, старушка, которая открыла ей дверь среди зимней ночи.
Крутов продолжал работать еще несколько лет. В 1998 году одна из реорганизаций криминального мира, которые происходили в постсоветской России с определенной периодичностью. Его позиция изменилась. Детали этого периода сложно восстановить с точностью. Известно, что к 2000 году он отошел от активных дел, или был отстранен, или ушел сам. Версии расходятся. Известно также, что в 2004 году он умер в Калязине. Официальная причина – инфаркт. Ему было пятьдесят три года.
На его похоронах, по свидетельствам немногих присутствовавших, была женщина с темными волосами. Стояла в стороне, не с основной группой. Никто не подошел к ней, и она ни к кому не подошла. Когда все закончилось, ушла первой.
Сауна «Сосновый бор» сгорела в 1996 году при неустановленных обстоятельствах. Устинов получил страховку. База была продана. Сейчас на этом месте дачный поселок.
Севцов проработал в прокуратуре до 2001 года, потом ушел по собственному желанию. В интервью, которое он дал одному региональному изданию в 2008 году уже будучи частным адвокатом, его спросили, что он считает самым сложным в своей следственной практике. Он подумал и ответил:
– Дела, где вы понимаете все, что произошло, всех участников, всю логику событий, и не можете сделать ничего. Не потому, что не хватает доказательств, а потому, что система решила, что решение уже принято, и вам остается только записать в деле «приостановлено».