– Ты весь день дома сидишь, – Григорий сказал это, не поднимая глаз от телефона. – Хоть бы ужин нормальный был.
Я поставила перед ним тарелку. Борщ. Свёкла запечённая отдельно, бульон на мозговой кости – четыре часа на плите. Два вида салата. Пирог с капустой – тесто с утра подходило.
Он попробовал.
– Пересолено.
Я села напротив. Руки в трещинах от моющего средства, под ногтями – следы от свёклы. С шести утра на ногах. Четырнадцать лет так. Каждый день. Без отпусков, без больничных, без выходных.
Григорий ел молча, листая ленту. Потом отодвинул тарелку.
– Я на работе с восьми до шести. А ты? Телевизор, кофе, обед сам себя готовит?
Я могла бы перечислить. Шесть утра – подъём. Завтрак на четверых. Кирилла собрать в школу – форма поглажена, кроссовки вычищены, портфель проверен. Настю – в художку к девяти. Вернуться, закинуть стирку. Развесить предыдущую. Пропылесосить три комнаты и коридор. Протереть пыль. Помыть два санузла. Сходить в магазин – три пакета, пятый этаж без лифта. Приготовить обед. Забрать Настю. Накормить. Проверить уроки у Кирилла. Погладить. Начать ужин.
Двадцать три пункта. Шестнадцать часов.
Но я не стала. Потому что перечисляла уже. Три года назад. И пять лет назад. И семь. Он каждый раз слушал с одним и тем же лицом – как слушают рекламу перед видео. Ждал, когда закончу.
– Гриш, я не сижу.
– Ну да, ну да, – он встал. – Тяжело тебе, конечно. Посуду помыть и борщ сварить.
Ушёл в комнату. Включил футбол.
Я убрала со стола. Помыла посуду. Протёрла плиту. Замочила пирог, который он не тронул.
Телефон зазвонил. Свекровь.
– Варя, ты Гришу-то не дёргай. Он устаёт. Мужчина деньги приносит – а дом твоя обязанность. Мы так жили, и ничего.
Я молчала. Четырнадцать лет молчала.
– Ладно, Нина Павловна. Спокойной ночи.
Положила трубку. Руки пахли хлоркой. На часах – без двадцати одиннадцать. Завтра – в шесть.
А он уже спал. С телефоном на груди, в чистой постели, на свежем белье, которое я поменяла утром.
Утром – в шесть, как всегда. Каша пригорела, потому что я одновременно зашивала Кириллу рюкзак – лямка оторвалась. Выскребла кастрюлю. Приготовила заново.
Григорий вышел к завтраку в отглаженной рубашке. Я гладила её вчера в половине десятого вечера, пока он смотрел футбол.
– Варь, у меня пуговица еле держится. Пришей.
Я пришила. Он стоял надо мной, пока я сидела с иголкой, и листал телефон. Не «спасибо», не «пожалуйста». Как в химчистку отдал.
– Я на работе допоздна сегодня, – сказал он у двери. – К ужину не жди.
Не ждать к ужину. Но готовить – на всякий случай. Потому что если он придёт голодный, а ужина нет – будет: «Ты же знала, что я могу прийти. Что ты делала весь день?»
Я приготовила ужин. Он пришёл в десять. Ел молча. Я сидела рядом и штопала Настины колготки – третья пара за месяц.
– Мать звонила, – сказал он между делом. – Говорит, ты ей грубишь.
– Я сказала «спокойной ночи».
– Тоном, говорит. Тоном грубишь.
Я воткнула иголку в ткань. Аккуратно, чтобы не уколоться. Промолчала. Колготки были розовые, с единорогами. Настя их любила. Я штопала их третий раз.
Григорий ушёл в комнату. Через минуту оттуда – звук телевизора. Вечерние новости.
Я доштопала колготки. Сложила. Положила в стопку чистого белья, которую утром надо разнести по шкафам.
На часах – одиннадцать двадцать. Завтра – в шесть.
***
Через неделю пришли гости. Друзья Григория – Слава с женой Ириной, Костя без жены. Я готовила два дня. Холодец – с вечера поставила, утром разлила. Селёдка под шубой. Мясо по-французски. Три салата. Торт – бисквит, крем, ягоды. Восемь часов чистого времени.
Сели за стол. Григорий открыл вино, налил гостям.
– За мою Варю, – он поднял бокал. – Сидит дома, отдыхает. Живёт, как королева. Я на работу – она на диван. Я с работы – она с дивана.
Слава засмеялся. Ирина посмотрела на меня – быстро, виновато. Костя хмыкнул.
Я стояла у плиты. В руках – противень с горячим мясом. Шестнадцать порций. Два дня работы.
– Гриш, – я сказала спокойно. – Я два дня это готовила.
– Ну и что? Два дня! Другие работают и готовят.
Ирина опустила глаза. Она работала бухгалтером и знала, что значит «другие работают и готовят». Она каждые выходные звонила мне и жаловалась, что не успевает.
– Ир, помоги мне на кухне, – я сказала.
Мы вышли. Ирина прислонилась к холодильнику.
– Варь, ты как?
– Нормально.
– Нет, серьёзно.
Я поставила чайник. Руки делали привычное – достать чашки, положить сахар, нарезать лимон. Автопилот. Четырнадцать лет автопилота.
– Ир, он правда думает, что я ничего не делаю. Не шутит. Реально думает.
– Может, поговорить?
– Говорила. Сто раз. Он слушает и кивает. А через неделю – снова: «Ты же дома сидишь».
Ирина помолчала.
– Мой Слава тоже. Но он хотя бы посуду иногда.
– Григорий за четырнадцать лет ни разу не помыл тарелку. Ни одну. Я считала.
Ирина посмотрела на меня. Долго.
– Ноль? За четырнадцать лет?
– Ноль.
Мы вернулись к столу. Григорий рассказывал анекдот. Все смеялись. Я поставила мясо на стол. Улыбнулась. Налила себе воды.
Внутри что-то сжалось. Не злость. Усталость. Та, которая копилась четырнадцать лет и превратилась в тупую тяжесть за рёбрами.
Вечером, когда гости ушли, я мыла посуду два часа. Двадцать восемь тарелок, девять бокалов, четыре салатника, три сковородки, противень, кастрюля из-под холодца. Посудомойки у нас нет. Григорий считает, что это лишняя трата – руками помыть пять минут.
Пять минут. Двадцать восемь тарелок.
Я закончила в половине первого ночи. Вытерла стол, протёрла пол на кухне – липкий от пролитого вина. Зашла в спальню.
Григорий спал. На тумбочке – бокал, который он не донёс до кухни.
Я забрала бокал. Помыла. Вытерла.
И тут подумала: а если записать?
Не для него. Для себя. Чтобы увидеть со стороны.
Один день. От подъёма до отбоя. С таймером.
***
Я начала в понедельник. Поставила телефон на зарядку в шесть ноль три – и нажала запись.
Шесть ноль три – встала. Умылась. Поставила чайник.
Шесть двадцать – начала завтрак. Каша для Насти, яичница для Кирилла, бутерброды для Григория. Три разных завтрака, потому что едят разное.
Шесть сорок пять – разбудила Кирилла. Портфель собрала накануне, но он забыл тетрадь по физике – искала семь минут. Нашла под кроватью.
Семь десять – разбудила Настю. Заплела косу. Нашла чистые колготки – последняя пара, значит, стирка сегодня.
Семь тридцать – завтрак. Григорий ел молча, смотрел новости. Сказал: «Хлеб чёрствый». Хлеб был вчерашний. Я не успела в магазин, потому что сушилка сломалась и бельё пришлось перевешивать на балкон – двенадцать вещей на пятом этаже, ветер, прищепки.
Восемь ноль пять – Григорий ушёл. Не поцеловал, не попрощался. Дверь хлопнула.
Восемь пятнадцать – повела Настю в художку. Двадцать минут пешком в одну сторону. Двадцать обратно. Сорок минут.
Девять ноль пять – вернулась. Закинула стирку. Первая загрузка – цветное. Собрала по всей квартире, рассортировала. Тёмное отдельно, светлое отдельно. Две загрузки на сегодня.
Девять тридцать – пылесос. Три комнаты, коридор, кухня. Наш пылесос старый, тяжёлый. Григорий обещал купить новый два года назад. Два года.
Десять пятнадцать – пыль. Полки, подоконники, телевизор, шкафы. В комнате Кирилла под кроватью – три кружки с засохшим чаем. Помыла.
Одиннадцать ноль ноль – ванная и туалет. Унитаз, раковина, зеркало, кафель, ванна. Средство разъедает кожу. Перчатки порвались – правая рука горит.
Одиннадцать сорок – вторая загрузка стирки. Развесила первую.
Двенадцать ноль ноль – магазин. Список – девятнадцать позиций. Три пакета. Пятый этаж. Лифт не работает с марта. С марта! Четвёртый месяц.
Двенадцать пятьдесят – начала готовить обед. Суп куриный, котлеты, гарнир. Параллельно – гладить. Рубашки Григория, школьная форма Кирилла, платье Насти на завтра.
Четырнадцать тридцать – забрала Настю. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Пока шли – проверила домашку устно.
Пятнадцать ноль ноль – обед для Насти. Пока ела – помогала с аппликацией. Ножницы тупые, купить новые – в список.
Пятнадцать сорок – Кирилл пришёл из школы. Голодный, злой. Двойка по английскому. Накормила, поговорила. Сел за уроки.
Шестнадцать тридцать – доглаживала. Восемь рубашек. Четыре рубашки в неделю – на работу и «на выход». Тридцать две в месяц. Я гладила тридцать две рубашки мужу, который говорит, что я ничего не делаю.
Семнадцать ноль ноль – начала ужин.
Восемнадцать двадцать – Григорий пришёл. Переоделся. Лёг на диван.
– Что на ужин?
– Картошка с мясом. Салат.
– Опять картошка.
Он не видел камеру. Телефон стоял на полке, между книгами.
Восемнадцать сорок – ужин. Я накрыла стол на четверых. Подала, разложила, налила. Сама ела стоя – стул Настя облила компотом, вытерла, но сесть не успела, потому что Григорий попросил хлеб.
Двадцать ноль ноль – убрала со стола. Помыла посуду. Четырнадцать тарелок, четыре чашки, три кастрюли, сковорода.
Двадцать сорок – собрала портфель Кириллу на завтра. Проверила расписание. Вторник – физра. Нашла чистую форму, положила в пакет.
Двадцать один ноль ноль – купала Настю. Сушила волосы. Читала на ночь.
Двадцать один сорок – Настя уснула. Вышла. Коридор – грязные следы от ботинок Кирилла. Протёрла.
Двадцать два ноль ноль – погладила на завтра. Приготовила продукты для завтрака. Замочила фасоль на послезавтра.
Двадцать два двадцать – душ.
Двадцать два тридцать пять – легла.
Шестнадцать часов двадцать семь минут. Двадцать три дела. Без перерыва на обед – я ела стоя, между глажкой и мытьём пола.
Я пересмотрела запись. Ускорила. Получилось двенадцать минут. Двенадцать минут, в которые влезли шестнадцать часов.
И подписала каждый отрезок. Время начала, время конца, что делала.
Смотрела на себя со стороны. Маленькая фигурка в халате, которая не останавливается ни на минуту. Из кухни – в комнату, из комнаты – в ванную, из ванной – в прихожую. Как муравей. Без пауз, без перекуров, без десятиминутки у окна с чашкой. Потому что десять минут – это время, за которое можно погладить две рубашки.
На видео был момент – тринадцать часов сорок две минуты. Я стояла у окна с чашкой чая. Первый раз за день. Стояла ровно три минуты. Потом зазвонил телефон – школа, Кирилл забыл сменку. Чай остался на подоконнике. Остыл.
Три минуты. За шестнадцать часов.
Потом открыла калькулятор.
Повар – четыре часа в день, по рыночной цене сорок тысяч в месяц. Уборщица – три часа, двадцать пять тысяч. Няня – пять часов, пятьдесят тысяч. Прачка и гладильщица – два часа, двадцать тысяч. Водитель-развозчик – два часа, тридцать тысяч. Репетитор – час, пятнадцать тысяч.
Сто восемьдесят тысяч рублей в месяц. Без выходных и отпуска.
Я записала эту цифру на листок и положила в карман.
А вечером Григорий сказал:
– Слушай, в субботу Слава с Костей придут. Сделай что-нибудь. Только нормальное.
Я кивнула.
***
Суббота. Я готовила с утра. Пельмени ручной лепки – сто двадцать штук. Тесто своё, фарш из трёх видов мяса. Четыре часа работы. Два салата. Нарезка. Пирожки – сорок штук, с картошкой и с мясом.
Григорий проснулся в одиннадцать. Прошёл мимо кухни в ванную. Вернулся.
– Ты ещё не убрала в зале?
Зал. Я пока лепила сто двадцать пельменей – нет, зал я не убрала. Я убрала его вчера, но Кирилл принёс друга, и они ели чипсы на диване.
Я вытерла руки о фартук. Пошла убрала в зале. Пропылесосила, протёрла, расставила стулья. Вернулась к пельменям.
К пяти всё было готово. Стол накрыт. Двадцать четыре тарелки, если считать с подстановочными. Салфетки. Бокалы.
Пришли Слава с Ириной. Костя. И ещё Денис с женой Мариной – Григорий позвал, не предупредив меня. Шесть гостей вместо трёх. Я быстро добавила приборы, поставила дополнительные тарелки.
Сели. Григорий открыл коньяк.
– За выходные! Мы-то пахали всю неделю. Правда, Варь? Ты-то у нас отдыхала.
Он подмигнул Славе. Слава усмехнулся. Марина, которую я видела второй раз в жизни, посмотрела на меня с жалостью.
Я стояла у плиты. В руках – блюдо с пельменями. Сто двадцать штук. Четыре часа.
– Гриш, – я сказала. – Можно телевизор включу?
– Включай. Матч только в девять, успеем.
Я подключила телефон к телевизору. Я научилась за эту неделю – Кирилл показал.
На экране появилась моя кухня. Шесть ноль три. Тёмная кухня, свет зажигается. Я в халате, волосы собраны. Чайник.
Григорий нахмурился.
– Это что?
– Это мой день, – я сказала. – Обычный понедельник. Смотри.
Видео шло в ускоренном режиме. Двенадцать минут. Таймкоды бежали в углу. Подписи: «6:03 – подъём», «6:20 – три разных завтрака», «7:30 – Кирилл в школу», «8:15 – Настя в художку, 40 минут пешком», «9:05 – стирка, сортировка», «9:30 – пылесос, три комнаты».
Никто не ел. Ирина смотрела, не отрываясь. Марина прикрыла рот рукой. Слава жевал медленно, глядя в экран. Костя поставил бокал.
На видео я ползала по полу в ванной, тёрла кафель. Таскала пакеты на пятый этаж без лифта. Гладила. Восемь рубашек, ровно. Таймер показывал: «16:30 – 17:00. Глажка. 32 рубашки мужа в месяц».
Григорий сидел прямо. Бокал в руке, но он не пил.
На видео – ужин. Я накрываю стол. Подаю, раскладываю. Ем стоя, между плитой и раковиной. Таймер: «18:40 – 19:10. Ужин. Ела стоя – стул облит компотом, вытереть не успела».
Видео закончилось. Последний кадр: часы на стене – двадцать два тридцать пять. Тёмная спальня. Я ложусь. Григорий уже спит.
Тишина. Такая, что слышно, как тикают часы на кухне.
Ирина сидела с прямой спиной. Глаза красные. Она не плакала, но было близко. Марина сжимала салфетку. Слава перестал жевать где-то на середине видео и так и не вернулся к еде. Костя смотрел в стол.
Денис, муж Марины, кашлянул.
– Ну, это один день, – сказал он. – Может, не каждый такой.
– Каждый, – ответила я. – Каждый. Четырнадцать лет. Пять тысяч сто десять дней. Плюс-минус.
Я достала из кармана листок.
– Повар – сорок тысяч. Уборщица – двадцать пять. Няня – пятьдесят. Прачка – двадцать. Водитель – тридцать. Репетитор – пятнадцать. Итого – сто восемьдесят тысяч рублей в месяц. Без выходных. Без отпуска. Четырнадцать лет.
Я положила листок на стол. Рядом с пельменями, которые лепила четыре часа.
– Это то, чем я занимаюсь, когда «сижу дома и ничего не делаю».
Григорий побледнел. Я видела, как у него напряглась челюсть.
– Ты что, – он начал тихо, – специально при людях?
– А ты, – я ответила так же тихо, – специально при людях говоришь, что я сижу на диване?
Ирина встала.
– Я, пожалуй, чаю выпью. Варя, можно?
Она ушла на кухню. Марина пошла за ней. Потом поднялся Костя.
– Пельмени хорошие, – сказал он. – Реально хорошие.
Слава посмотрел на Григория. Потом на меня.
– Слушай, Варь. Я не знал, что лифт не работает. Это, конечно, ненормально.
Григорий молчал. Сидел, смотрел в тарелку. Пальцы побелели на бокале.
Гости ушли в девять. Тихо, без матча. Слава пожал мне руку у двери. Ирина обняла – крепко, как обнимают, когда слова кончились. Марина сказала: «Ты молодец». Костя кивнул.
Денис, муж Марины, ничего не сказал. Только посмотрел на Григория – долго, странно. И подал жене пальто. Сам подал. Я заметила.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
Квартира пахла пельменями и коньяком. Тихо. Только из спальни – шаги. Григорий ходил туда-сюда, я слышала через стену.
На кухне – гора посуды. Я начала мыть. Привычка. Четырнадцать лет. Руки сами включают воду, берут губку, выдавливают средство. Двадцать четыре тарелки, без подстановочных. Шесть бокалов. Три салатника. Блюдо из-под пельменей. Сковорода. Две кастрюли.
Григорий вошёл через двадцать минут. Встал в дверях.
– Ты меня унизила.
– Я показала правду.
– При моих друзьях!
– А ты при них говоришь, что я бездельница. Каждый раз. Три года подряд.
Он открыл рот. Закрыл. Развернулся и ушёл в спальню.
Я домыла посуду. Протёрла стол. Собрала остатки в контейнеры. Вымыла пол.
Зашла в ванную. Посмотрела на свои руки. Красные, потрескавшиеся. Мизинец правой руки – ожог от противня, ещё утренний.
Тишина. Странная, незнакомая тишина.
Я не чувствовала торжества. Я чувствовала усталость. Четырнадцать лет усталости. Но впервые – без тяжести в груди. Будто камень, который я носила между рёбрами, кто-то вынул.
Настя выглянула из комнаты.
– Мам, а папа почему дверь закрыл?
– Папа думает, – сказала я.
– А пельмешки остались?
– Остались. Идём, погрею.
Мы сели на кухне. Настя ела пельмени и рассказывала про рисунок, который нарисовала в художке – дом с большими окнами и кошка на крыше. Я слушала. За окном шёл мелкий дождь. На часах – половина десятого.
Впервые за долгое время я не торопилась убрать её тарелку.
Но из спальни не доносилось ни звука. И я знала – это не конец.
***
Прошло две недели. Григорий не извинился.
Он стал мыть за собой кружку. Одну. Свою. Демонстративно, с грохотом, чтобы я слышала из комнаты.
Посуду после ужина по-прежнему мою я. Стирку – я. Глажку – я. Завтраки, обеды, ужины – я.
Слава прислал сообщение: «Варь, ты правильно сделала. Ирка мне потом такой разнос устроила – будь здоров». Костя написал: «Держись». Марина прислала статью про эмоциональное выгорание домохозяек.
А Денис, как мне рассказала Ирина, сказал жене: «Варвара, конечно, молодец. Но при людях так – перебор. Могла бы дома разобраться».
Григорий ходит молчаливый. Утром – на работу, вечером – в телефон. Один раз сказал:
– Ты меня опозорила.
Я ответила:
– А ты меня – четырнадцать лет.
Он замолчал. Ничего не изменилось. Или изменилось – но я пока не вижу.
Кружку свою он моет. Остальные двадцать семь тарелок – мои.
Перегнула я тогда? Что при гостях включила? Или по-другому он бы никогда не услышал?