В «Пятёрочке» на кассе я считала яблоки в пакете. Пять штук — двести двадцать восемь рублей. Андрей вчера сказал: до двухсот в день на фрукты, не больше. Кассирша уже всё пробила.
— Девушка, может, отложите одно?
— Нет, спасибо, я плачу.
Расплатилась наличными — карточкой я не платила, потому что Андрей смотрит выписки по субботам. Сложила сдачу в кошелёк, посмотрела на чек. Двести двадцать восемь. Двадцать восемь сверху — это, по подсчётам мужа, новая зимняя резина в перспективе.
На улице моросило. Ноябрь, темнеет в четыре, до дома десять минут пешком. Маршрутку Андрей не одобрял — тридцать пять рублей, если можно дойти. Он был прав, в каком-то смысле. Только эти десять минут с пакетами по тёмному двору — это были мои десять минут. Мне их никто не считал.
В подъезде я остановилась у почтовых ящиков. Достала из кармана куртки телефон, открыла приложение «Тинькофф» — того банка, о котором Андрей не знал. На счёте было сорок семь тысяч триста. Не хватало ещё тысяч двадцати — на залог, на месяц вперёд, на две недели жизни на четверых, ой, на троих.
В квартире пахло картошкой. Соня — младшая, восемь лет — вышла в прихожую в пижаме с зайчиками.
— Мам. Папа уже считает.
— Иди к Артёму.
— Он сказал, чтоб ты сразу к нему.
Я разулась, прошла на кухню. Андрей сидел за столом в той самой бледно-голубой рубашке, которую я подарила ему на сорокалетие. Перед ним стопочкой лежали чеки. Аккуратной — он раскладывал их по дням, как бухгалтер. Сорок один год, инженер на тверском вагонзаводе, начальник участка. Сто двадцать чистыми. Хорошая зарплата для Твери, не поспоришь.
— Лен, садись.
Я села.
— Сегодня яблоки. Двести двадцать восемь.
— Я знаю. Я взяла лишнее яблоко, Соня просила красное.
— Соня просила. — Он улыбнулся. У него была такая тёплая, мягкая улыбка, за неё его на работе все обожали. — А ты подумала, что у нас бюджет? Что я каждый рубль кладу — а ты каждый рубль тратишь?
— Андрюш. Двадцать восемь рублей.
— Лена. Двадцать восемь в день — это десять тысяч в год. Это новая зимняя резина, которую мы не купили в позапрошлом сезоне. Помнишь, ты ныла, что машина скользит?
— Помню.
— Ну вот. Не двадцать восемь, а десять тысяч. Если ты так считать не умеешь — я считаю. Договорились?
— Договорились.
Он сложил чек поверх стопки, достал из ящика свою тетрадку — синюю, в клетку, с надписью «хозрасходы 2024» на обложке его рукой. Записал строчку. Я видела через стол: «12.11 — яблоки сверх лимита 28 р.».
Это было в пятницу. А во вторник Артём принёс из школы заявление.
Артёму четырнадцать. Девятый класс. Высокий, узкий в плечах, в Андрея — те же серо-зелёные глаза, тот же длинный нос. На лице ещё что-то детское, и он стесняется этого, отращивает чёлку.
Он положил листок на кухонный стол ровно тогда, когда мы садились ужинать.
— Пап. Это от классной. Поездка в Питер на новогодние каникулы, четыре дня.
Андрей взял листок.
— Двадцать две тысячи?
— Да. С транспортом, проживанием, экскурсиями. Дешевле, чем по отдельности — классная сама договаривалась.
— Понятно. Не поедешь.
Артём молчал секунды три.
— Пап. Все едут. У нас в классе двадцать восемь человек, не едут только трое. У одного отец умер, у другого мама родила.
— А у тебя отец — жадный, да?
— Я не сказал.
— Сказал. По интонации.
Соня перестала есть. Я положила вилку.
— Андрюш. Это раз в году. Это девятый класс. В десятом ОГЭ, в одиннадцатом ЕГЭ. Дай ему съездить.
Андрей положил листок рядом с тарелкой. Очень аккуратно.
— Лена. Двадцать две — это месяц еды на четверых. У меня сейчас квартал, премии не будет. У тебя зарплата, прости, ноль. Я не понимаю, откуда мне взять двадцать две тысячи на удовольствие.
— Это не удовольствие, это...
— Это удовольствие, Лен. В Питер. На каникулах. С друзьями. Удовольствие. И я не обязан его финансировать.
Артём встал из-за стола. Тихо. Без хлопанья дверью. Просто отодвинул стул и пошёл в свою комнату. Я поднялась.
— Лена, сядь.
— Я не голодная.
— Сядь, я сказал.
Я обернулась. У меня внутри что-то щёлкнуло — как замок, в котором проворачивают ключ не в ту сторону. Восемь лет щёлкало в одну. И вот — в другую.
— Андрей. Это твой сын. Он плачет в комнате.
— Он не плачет.
— Я мать. Я слышу.
— Лена. Он манипулирует, и ты ему подыгрываешь.
— Ему четырнадцать. Он ни разу не был в Питере. Дай я найду подработку и сама заплачу.
— Какую подработку?
— Удалёнку. Тексты писать. Я филолог по образованию, между прочим.
— Лена. Мы это уже обсуждали. Мы решили — ты дома, дети при матери. Я зарабатываю. Это наш уговор. Ты что, его сейчас будешь ломать из-за поездки?
И тогда он сказал. Не громко. Спокойно — таким тоном, каким объясняют ребёнку, что нельзя есть снег.
— Лена. Я тебя кормлю — значит, я решаю. Не нравится — иди зарабатывай. Только сначала верни мне те восемь лет, что ты сидела дома, ела мою еду, носила мои подарки. Посчитаем.
Соня — восемь лет, пижама с зайчиками — сидела за столом и смотрела на отца.
Артём в коридоре остановился. Я слышала, как остановились его шаги. Он всё слышал. Девятиклассник в коридоре своей квартиры услышал, что он ел отцовскую еду четырнадцать лет.
Я посмотрела на мужа и в первый раз за восемь лет увидела: это не он плохо разговаривает с нами. Это мы плохо собраны для него. Он всегда такой. Я просто не разрешала себе это видеть.
— Хорошо, — сказала я. — Договорились.
— Что договорились?
— Я доем гречку.
Села. Доела. Гречка была пересолена — Соня всегда солит, а я разрешаю. Я её соль не считаю.
Уговор у нас был с весны шестнадцатого года.
Я тогда ходила беременная Соней, шестой месяц. Артёму было шесть, в первый класс осенью. Я работала в школе номер четырнадцать — учитель русского и литературы, двадцать четыре тысячи плюс репетиторство по выходным. На репетиторство ко мне шёл шестой класс — три человека, по пятьсот рублей за занятие. Жили мы тогда в той же двушке на Чайковского — Андрей купил её до брака, ипотека уже почти выплачена.
Помню — я пришла с работы в среду, ноги отекли, в школе на больничном двое, я взяла их часы. Андрей встретил в прихожей. Поцеловал в щёку, забрал сумку.
— Лен. Я тебе чай налил. Сядь, поговорим.
Сели на кухне. Чай был с лимоном, с мёдом, всё как я люблю.
— Лен. Я сегодня с зарплаты получил сто десять. Премию дали хорошую. Я подумал. Слушай.
Он наклонился вперёд, взял мою руку.
— Зачем тебе эта школа? Тебе же там тяжело — дети сейчас знаешь какие. Ты на пятом месяце уже падала на лестнице, не помнишь? Тебе же нельзя. Соню родишь — кто с ней сидеть будет? Артёма в первый класс кто отведёт, твоя мать? У неё спина.
— Андрюш. Я хочу работать.
— А ты хочешь — или ты привыкла? Это ж разное. Лен. Ну посчитай. Двадцать четыре минус налог, минус проезд, минус нервы. Что у тебя выходит чистыми, восемнадцать? А я тебе в полтора раза больше зарабатываю одной премией. Зачем?
— Ну стаж...
— Стаж. Лен. Ну какой стаж в учителях. Ты пять лет назад выпустилась, у тебя пять лет педстажа. Подождёт твой стаж три года, пока Соня в садик не пойдёт. Я тебя кормить буду — мне это в радость. Я ж мужик. На то и мужик.
Я сидела и помешивала чай ложечкой. Лимон уплывал по кругу.
— А если у тебя что случится?
— Лен. — Он засмеялся. — У меня папа в семьдесят четыре умер. Дед в восемьдесят два. Что со мной случится. Я раз в полгода диспансеризацию прохожу. Не выдумывай.
Мама вечером, по телефону, сказала:
— Ленка, дура ты будешь, если не послушаешь. Зять у тебя золото. Не пьёт, не гуляет, в дом несёт, ещё и работать не велит. Сиди, рожай, расти детей. Я в твои годы всё мечтала так пожить — а у меня твой отец...
Отец у меня помер от инфаркта, когда мне было одиннадцать. Мама поднимала меня одна, на ставку медсестры. Логика её была понятная: ты в двух шагах от той жизни, в которой я жила, не дури.
Я уволилась с июня шестнадцатого года. Соню родила в августе. Артёма в сентябре отвела в первый класс — сама, в синем платье, с букетом, как нормальная мать.
Через три года, когда Соня пошла в садик, я заикнулась о работе. Андрей сказал: «Лен, ну ты подумай. Соня болеет каждый месяц. Кто на больничный сядет — я? У меня квартал, мне нельзя. А няня — тысячу в день. Зачем тебе работать, чтоб за няню платить?»
Через пять лет — когда Соня уже не болела — Андрей сказал: «Лен, ну Артём в шестом классе, ему уроки делать надо, он сам не сядет. Ты ж мать. Зачем тебе работа, если у нас всё есть?»
Через семь лет — про репетиторство — он сказал: «Лен, у нас квартира двушка, кухня семь метров. Где ты репетировать собралась? Артём в комнате, Соня в комнате. Ну хочешь — уйди в кафе, плати за чай по триста, занимайся».
И я ничего не отвечала.
Восемь лет щёлкало в одну сторону.
Удалёнку я нашла за неделю.
В Твери есть несколько контор, которые пишут тексты для маркетплейсов — описания товаров, карточки, статьи. За карточку триста-пятьсот рублей, за статью от тысячи. Я узнала про это от Иры с пятого этажа — у неё дочка так подрабатывала в декрете. Ира дала контакт.
Меня взяли. Я писала ночами, с двенадцати до трёх. Андрей спал крепко, вставал в шесть. Я ставила ноутбук на кухне, закрывала дверь, садилась в халате и работала. К утру убирала ноутбук на верх шкафа, под коробку с ёлочными игрушками — туда Андрей никогда не лазил.
Зарплата шла на тинькоффский счёт. За первый месяц — восемнадцать тысяч. За второй — тридцать одна. За третий — сорок пять. К началу февраля у меня было сто семь тысяч.
Однушку я нашла в Заволжье — далеко от центра, но в нашем районе, чтоб дети ходили в свои школы. Хозяйка — пенсионерка, согласилась без залога, только за месяц вперёд. Двадцать две тысячи в месяц. Я заплатила за два — сорок четыре. Осталось шестьдесят три на жизнь.
Артём про Питер промолчал. Не поехал. Двадцать пятого декабря двадцать пять человек его класса уехали на четыре дня. Он сидел дома и собирал деревянный мост, который ему дед прислал на Новый год по почте. Я ходила мимо его комнаты и слышала, как он медленно крутит отвёртку. Не плакал. Молчал. Это было хуже.
Тетрадку я начала вести в декабре. Купила синюю, в клетку — точь-в-точь как у Андрея, специально такую же. Только обложка чистая. Туда я записывала каждый день:
«15.12 — мука 1 кг (61 р). А. сказал: «зачем кг, хватило бы 500 г».
17.12 — Соня попросила пиццу. Отказ. «Дома есть гречка».
19.12 — крем для лица (380 р). А. отнёс обратно. «У тебя есть «Нивея» за 90».
20.12 — Артёму контурный атлас (220 р). А. сказал: «обойдёшься, есть прошлогодний».
04.01 — мои колготки (180 р). А.: «Зачем третьи, две есть».»
К февралю в тетрадке было пятьдесят шесть страниц. Каждая дата — строкой. Каждая фраза — в кавычках, дословно.
Среда, шестое февраля. Шесть утра. Андрей вышел в прихожую с маленьким чемоданом.
— Лен. Поезд в семь. Завтра вечером буду. Деньги в коробке, две тысячи. Хватит.
— Хватит.
— Чмок.
Поцеловал в щёку. Ушёл.
Я выждала час. Разбудила детей.
— Артём, Соня. Мы сегодня к бабушке. На неделю.
— А школа? — Артём смотрел недоверчиво.
— Школа на Карла Маркса. Бабушка в трёх остановках. Будешь ходить от неё.
— Мам. Что-то случилось?
— Случилось. Соберитесь и не задавайте вопросов. Соня — учебники, пенал, пижаму. Артём, помоги Соне и собери своё.
Артём смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Мы возвращаемся?
— Не знаю.
— Хорошо.
Сначала он сказал «хорошо». Потом — «мам». И обнял меня. Я первый раз за месяц заплакала — короткими, тихими, чтоб Соня не услышала.
Вещей я собрала немного: две дорожные сумки на троих. Одежду по сезону. Документы. Лекарства. Зубные щётки. Зарядки. Сонин плюшевый медведь и Артёмов мост, недособранный.
Тетрадку я положила на кухонный стол. На самое видное место. Прямо рядом с тетрадкой Андрея — синяя к синей, моя поверх. Сверху — записку: «Тамара Петровна, прочитайте. Это всё правда. Лена».
У мамы был ключ от нашей квартиры — для случая, если уедем, цветы полить. Цветы давно засохли, ключ остался. Я знала: Андрей ей позвонит, как только обнаружит, что нас нет. У них хорошие отношения. Очень. Восемь лет — «зять золотой».
Я вызвала «Яндекс.Такси». Триста сорок рублей до маминой квартиры. Заплатила со своего счёта.
В одиннадцать утра я открыла мамину дверь. Мама была на кухне, мыла посуду — она всегда что-то моет.
— Лен? А дети?
Дети вошли за мной с сумками.
— Мам. Мы у тебя поживём.
— Случилось что? Андрей где?
— В Москве, в командировке. Мам, я ухожу от него.
Мама поставила тарелку — очень осторожно, как хрустальную вазу.
— Лена. Что ты говоришь.
— Что говорю. Поставь чай, я расскажу.
Я рассказала. Про яблоки. Про чеки. Про «я кормлю — я решаю». Про Питер. Про восемь лет.
Мама дослушала. Потом сказала:
— Лен. Ну он же не пьёт.
— Мам.
— И не гуляет.
— Мам. Он считает мне яблоки в чеке.
— Так и должен мужик деньги считать. На то и хозяин.
— Хозяин чего, мам? Меня?
Мама молчала.
— Мам. Я там тетрадку оставила. На столе. Андрей завтра вернётся. Зайди до него, забери, прочитай. Я тебя прошу. Если после неё ты так же скажешь — что зять золото — я найду съёмную и больше с тобой эти разговоры разговаривать не буду. А пока я тут поживу.
Мама не ответила. Я отвела детей в комнату, в которой выросла — там стоял мой школьный диван, мама его не выбросила.
В шесть вечера позвонил Андрей. Я взяла.
— Лена. Где вы?
— У мамы.
— Какого чёрта вы у мамы?
— Андрей. Я подаю на развод. Не приезжай. Я буду общаться через юриста.
— Лена. Это шутка?
— Нет.
Я положила трубку. Он перезвонил восемь раз. Я не взяла. Потом он позвонил маме. Мама долго слушала. Потом сказала:
— Андрюш. Завтра приедешь, домой зайди — там Лена тетрадку оставила. Прочитай. И не звони мне больше до субботы.
И положила трубку.
В четверг вечером он вернулся, прочитал, позвонил матери. Мама вышла на балкон, чтоб я не слышала. Через двадцать минут села напротив меня на кухне.
— Лен. Прости. Я не знала.
— Знала, мам. Не хотела видеть. Это разное.
Она кивнула. И больше не защищала зятя. Никогда.
Соседку Светлану Михайловну с шестого этажа я встретила у мусорки в марте — мы с детьми уже жили в Заволжье, я приехала к маме за Соней и шла выбрасывать пакет.
— Леночка! Сто лет не видела! Что случилось? Ты от Андрея ушла, говорят?
— Ушла.
— Леночка. С ума сошла? Он же золото. Я с ним вчера в магазине разговаривала — такой расстроенный. Говорит, ты с ума сошла, под ноль раздела, на алименты подала. Он работящий. Что ты творишь?
Я поставила пакет на бордюр.
— Светлана Михайловна. Мне Андрей восемь лет давал по двести рублей в день на еду. Считал чеки. Запретил работать, а потом сказал сыну при ужине, что я ела его еду четырнадцать лет.
— Ой, Леночка. Ну считает мужик копейки — на то он и муж. Ты б работала, как все, ничего бы и не считал.
— Светлана Михайловна. Это он мне работать запретил.
— Так а ты что — слабая? Не могла настоять? У моей дочери муж тоже хотел, чтоб дома сидела — она ему сказала: «Дим, я с ума сойду от стен». И всё, работает. А ты восемь лет на шее сидела — теперь в обиде.
— Угу.
— Подумай, Лен. Двое детей. Куда ты с ними. Алименты копейки. Возвращайся, попроси прощения. Андрей мужик отходчивый, простит.
Я бросила пакет в контейнер. Бак был полон, пакет шлёпнулся сверху.
— Светлана Михайловна. До свидания.
— Леночка, ну ты подумай!
— Я уже подумала. Восемь лет.
Она кричала мне в спину. Я не оборачивалась. Шла к подъезду и думала: эта женщина видела всю мою жизнь. Видела меня тощей в декрете. Слышала через стенку наши кухонные «разборы». И ничего не видела. Потому что не пьёт, не гуляет, в дом несёт.
Это у нас, оказывается, общая шкала. На ней мужик, который не бьёт и не пьёт, — уже хороший. А что считает тебе двадцать восемь рублей за яблоко — это так, погода.
Прошло полгода.
Сейчас август. Артём сдал ОГЭ — четыре четвёрки и тройка по математике, мог бы лучше, но я не нажимала. Соня закончила второй класс. Мы живём в той же однушке в Заволжье — переехать в двушку пока не на что, но я думаю о следующем годе.
Зарабатываю шестьдесят-семьдесят в месяц, иногда восемьдесят — кроме удалёнки взяла полставки в маленькой районной газете, два раза в неделю на полдня. Алименты от Андрея — двадцать одна тысяча с копейками, четверть от его официальной зарплаты, перевод первого числа, ни копейки сверх. На день рождения Соне он подарка не подарил — сказал, что подарок входит в алименты. Я не спорила.
Мы спим в одной комнате втроём: Соня на диване, я и Артём на двухъярусной кровати с «Авито», он сверху. Кухня семь метров. Туалет с ванной совмещённый. Сверху шумные соседи. Зимой топили слабо — обогреватель насчитал пять тысяч за месяц. Я знала, на что иду.
В пятницу я зашла в «Пятёрочку» по пути с работы. Купила пакет молока, хлеб, сыр в нарезке, помидоры, два батона колбасы. И яблоки. Два килограмма. Семьдесят два рубля.
Не посмотрела на ценник.
То есть посмотрела автоматически — я всё ещё смотрю, восемь лет привычки не выветриваются за полгода. Но не потому, что считаю «можно — нельзя». Просто привычка глаза. Заплатила со своей карты. Кассирша протянула сдачу, я положила в кошелёк, не пересчитывая.
На улице было тепло. Конец августа, асфальт пах после полива. Я шла с пакетом и думала: вот, два килограмма яблок. Восемь лет назад я бы расплакалась от счастья — что вот, два килограмма, и никто не считает. А сейчас — никак. Никаких эмоций. Просто яблоки.
Может, и хорошо, что никаких эмоций. Может, это и есть та самая свобода, про которую все пишут. Свобода — не про восторг. Свобода — это когда тебе всё равно, сколько килограммов ты несёшь домой.
Артём сидел в комнате, что-то делал на ноутбуке — ноутбук я ему купила в июне с двух зарплат, четырнадцать тысяч, новый. Соня смотрела мультик на моём телефоне. Я разложила продукты, помыла яблоки, поставила миску. Большую, с цветочками — ту, что забрала с прошлой кухни. Выложила горкой.
Соня подбежала, схватила одно. Откусила.
— Мам. А можно ещё?
— Да.
— А ещё одно?
— Соня. Бери сколько хочешь. Их два килограмма.
Она засмеялась. Я не знала, чего она смеётся.
Так мы и живём.
Подруга Оля, та самая, которая отдалилась — «ну он же не бьёт» — позвонила в июне. Сказала: «Лен, прости, я была дура. У меня свой такой же случился, я только сейчас поняла». Я не стала ей выговаривать. Сказала — приезжай, выпьем чаю. С тех пор созваниваемся раз в неделю.
Андрей в апреле подал встречный иск — просил отдать ему Артёма. Не Соню. Артёма. «Мальчику нужен отец в подростковом возрасте». Артёму четырнадцать, суд спросил его. Артём сказал: «Я хочу с мамой». Судья записала. Андрей вышел из зала и Артёму больше не звонил. Соне звонит раз в месяц по пятнадцать минут, спрашивает про школу.
Иногда я просыпаюсь в три ночи и сижу на кухне — там окошко во двор. Пью воду из кружки. Думаю — а правильно ли я сделала? Дети без отца. Я без денег. Бывшая свекровь не звонит. Светлана Михайловна на лестнице со мной не здоровается, отворачивается. Половина двора не здоровается. Потому что Андрей всем рассказал, что я истеричка и развалила семью из-за яблок.
Из-за яблок. Не из-за восьми лет. Из-за яблок.
Я так и не знаю — из-за яблок я ушла или из-за чего-то большего. Может, права Светлана Михайловна и я должна была уметь «настаивать», и проблема была не в нём, а во мне? Может, я слабая, не умевшая жить с разумным мужчиной, который, в самом деле, не пил? Может, я бы и сейчас прожила — ну считал бы он чеки, ну и пусть, дети были бы при отце, я при доме, и Артём поехал бы в Питер на следующий год, и в Калининград, и куда угодно? Что скажете? Я правда хочу знать.
Два килограмма яблок лежат в миске на столе. Соня их грызёт по одному. Завтра, наверное, не останется. Я куплю ещё.