Надежде позвонили из доставки в половине первого, как раз когда у регистратуры снова пополз хвост после приёма терапевта.
— Дверь привезём не после трёх, а в час с небольшим. Кто-то примет?
Она по привычке ответила:
— Приму.
И только потом посмотрела на часы. До тёткиной квартиры — автобус, потом пешком. Если без пробки, минут двадцать. Если как обычно, то как повезёт.
Надежда попросила Люсю прикрыть её окно на полчаса, накинула ветровку и вышла почти бегом.
День и без того шёл вкривь. С утра одна бабка устроила скандал из-за талона, потом завис компьютер, потом искали карту, которую, как обычно, никто не брал, но она куда-то делась. Надежде хотелось одного: чтобы эту дверь уже довезли, поставили, и она перестала ездить в наследную квартиру как на вторую работу.
Квартира досталась ей от тётки Клавдии осенью. Тётка жила одна, всё берегла, всё складывала, выкидывать не любила, и после похорон Надежда месяца три разбирала там чужую жизнь по пакетам, стопкам газет и банкам без крышек. Отмыла плиту, вытащила сервант, сняла тяжёлые шторы, нашла мастера, заказала линолеум, обои, самую простую белую кухню. Денег туда ушло уже столько, что она перестала вслух эту сумму повторять. А всё равно внутри сидело упрямое, почти стыдное удовольствие. В пятьдесят два года у неё впервые было что-то своё. Не мамино. Не мужнино. Своё.
На пятом этаже, ещё не дойдя до двери, она увидела детский самокат. Синий, с наклейкой динозавра на стойке и ободранной ручкой. Самокат стоял у её двери так уверенно, будто его сюда уже приписали.
Надежда даже не сразу поняла, что её так кольнуло. Самокат и самокат. Мало ли чей. Но ключ в замке повернулся туго, как всегда, дверь открылась, и в нос сразу шибануло пылью, шпаклёвкой и чужим присутствием. А потом она услышала голос Раисы Михайловны.
— Нет, ниже розетку не надо. Ребёнок маленький, всё руками трогает. Вот у стены нормально. И кровать сюда. Чтобы не дуло.
Надежда так и встала в прихожей. На полу мешки со смесью, рулон подложки, коробки с выключателями. Плинтусы прислонены к стене. А из комнаты, где у тётки раньше стоял полированный шкаф и старая швейная машинка, доносятся голоса так, будто это уже не её квартира, а общее семейное предприятие.
Первым её заметил Слава, мастер. Молодой, в серой кофте, весь в белой пыли.
— О, Надежда Сергеевна. А я думал, вы к трём будете. Мы тут дверь ждём. И по розетке вопрос был.
Раиса Михайловна обернулась спокойно, без тени смущения.
— А, вот и ты. Хорошо, что успела. Я как раз говорю, у стены удобнее, если Мишке потом стол ставить.
— Какому Мишке? — спросила Надежда.
И сама услышала, до чего у неё сухой голос.
Раиса Михайловна даже не сбилась.
— Алининому, какому ещё. Ты что, с работы совсем вымоталась? Виктор тебе не сказал?
Из кухни вышел Виктор. Руки вытирал о старое вафельное полотенце, которое Надежда сама сюда привезла для мастеров.
— Надь, ты уже приехала? Я думал, у меня ещё полчаса есть.
Вот это было самое противное. Не «ты не так поняла». Не «сейчас объясню». А то, что у него, оказывается, было ещё полчаса в запасе. Полчаса, чтобы всё тут спокойно разложить до её приезда.
— Что именно ты должен был мне сказать? — спросила Надежда, так и не сняв сумку с плеча.
— Да ничего такого пока. Просто обсудили, как лучше сделать, если Алине с Мишкой придётся сюда перебраться на время.
Слава кашлянул и ушёл в прихожую за рулеткой. В это время на этаж подняли дверь. Один из грузчиков спросил:
— Хозяйка кто? Подписывать будете?
Надежда шагнула к ним первой.
— Я. Ставьте пока сюда.
Она расписалась, а Раиса Михайловна уже успела сказать грузчикам, что квартира хоть и маленькая, а получится очень хорошо. По-домашнему. Как будто у чужих людей надо было заранее закрепить: всё нормально, всё уже решено.
Надежда положила ветровку на табурет в кухне и спросила:
— Виктор, можно мне нормально объяснить, что я сейчас слышу?
Он вошёл следом, прикрыл дверь и сразу заговорил тем своим тоном, от которого её в последнее время просто выворачивало. Не грубо. Не нагло. Мягко. По-взрослому. Так говорят люди, которые заранее уверены, что они разумные, а ты сейчас пошумишь и успокоишься.
— Надь, только не заводись. У Алины всё посыпалось. Там с бывшим уже совсем никак. Его мать сказала: до конца месяца — и всё. Снимать сейчас дорого. А квартира стоит пустая. Ну не чужим же людям её отдавать.
— Она не пустая. Там ремонт.
— Ремонт закончится.
— Для чего закончится?
Он помолчал секунду. Коротко. Но ей хватило.
— Ну, поживут немного. Пока Алина не выправится. Месяца три, может, четыре.
— Кто это решил?
— Мы обсуждали.
— Кто — мы?
Он посмотрел так, будто вопрос для порядка.
— Я, мама, Алина. Да и ты сама говорила: если ребёнок останется без угла, надо будет думать.
Она и правда так говорила. Зимой ещё. За ужином. Не поднимая глаз от тарелки, сказала: если уж совсем прижмёт, что-нибудь придумаем. Нормальная человеческая фраза. Кто ж знал, что из неё потом сделают разрешение на всё подряд.
— «Думать» — это не значит раздавать мою квартиру.
— Да никто не раздаёт. Что ты сразу. Семья же.
Тут в кухню снова сунулась Раиса Михайловна.
— Виктор, спроси у неё насчёт стиралки. Если брать узкую, коляска в прихожей пройдёт.
Надежда повернулась к ней.
— А вас кто просил здесь всё это распределять?
— Господи, Надя, ну что ты сразу. Я не себе дворец делю. Девке с ребёнком угол смотрим. Что тут такого.
— То, что это моя квартира.
— Твоя, конечно. Кто спорит. Только пустая квартира не для того даётся, чтобы в ней одной упрямиться.
Сказано было почти мирно. Даже не в лоб. Как будто она не чужое жильё сейчас делит, а советует, куда банку с крупой поставить. Надежда потом именно этот тон вспоминала. Не злой. Хозяйский.
Из комнаты позвал Слава:
— Надежда Сергеевна, по наличнику гляньте. Такой нормально?
Она вышла, кивнула, толком не глядя. И тут заметила на подоконнике тетрадный лист. Развёрнутый. Сверху рукой Виктора: «Алина — диван, комод, столик». Ниже: «Миша — кровать, ковёр, полки». Ещё ниже: «чайник, шторы, микроволновка потом».
Надежда перевернула листок.
— Это что?
— Да так, набросали, — сказал Виктор. — Чтобы понимать по мебели.
— Кому понимать?
Он уже начал злиться.
— Надя, ну что за тон. Мы же не завтра их сюда тащим. Просто прикинули.
И тут из прихожей вошла Алина. С пакетом из детского магазина. Смотрела вроде бы виновато, но не настолько, чтобы развернуться и уйти.
— Здравствуйте, Надежда Сергеевна. Я Мишке перекус взяла, он с бабушкой внизу был, теперь поднялся. Вы только не думайте, я не напрашиваюсь. Просто папа сказал, что так, наверное, всем будет легче.
Вот это «всем» было очень липкое. Как будто у них уже есть какое-то общее «всем», а Надежда там только мешает со своим «мне».
Она посмотрела на пакет.
— А зачем ты сюда пришла с ребёнком?
Алина замялась.
— Ну посмотреть. Понять. Я же должна знать, что тут и как. Если вдруг.
— Что значит «должна»?
За неё тут же ответила Раиса Михайловна:
— Надя, не цепляйся к словам. Девочка и так на нервах. Ей надо понимать, куда ребёнка везти, если её попросят оттуда раньше.
— Пусть снимает.
— На что? — сразу влез Виктор. — Ты цены видела?
— Видела. И что?
— А то, что у тебя есть готовый вариант. Не на улице же она будет.
Надежда ничего не ответила. Пошла в маленькую комнату. Там ещё вчера стоял старый тёткин раскладной стол. Теперь его вынесли. На стенах уже были светлые обои, на полу лежали пачки ламината. Эту комнату она вообще-то оставляла для себя. Поставить тахту, маленький шкаф, стол. Иногда оставаться ночевать. Просто посидеть в тишине. Даже покрывало уже присмотрела, серо-зелёное, без всяких цветочков. И тут увидела в углу на полу надпись мелом: «кровать».
— Это ещё что?
Виктор подошёл, глянул и сказал:
— Да ерунда. Мы думали, сюда тебе тахту, а в большую комнату Алину с ребёнком. Там места больше.
— Мы опять.
Он вздохнул.
— Надя, ну не начинай цепляться к словам.
Вот после этого ей уже захотелось просто уйти. Потому что ещё немного — и она либо сорвётся, либо начнёт объяснять, оправдываться, доказывать. А объяснять тут уже было нечего.
— Мне на работу надо, — сказала она.
И самой стало противно от того, как жалко это прозвучало.
Раиса Михайловна даже смягчилась.
— Иди, конечно. Мы тут без тебя досмотрим. Дверь примем, со Славой договорим. Виктор потом всё расскажет.
Надежда посмотрела на неё, взяла сумку, ветровку и вышла. Уже на лестнице её догнал Виктор.
— Ты чего так? Я же хотел сначала по-хорошему обсудить.
— Когда? После того как всё разметили?
— Ничего не разметили. Просто прикинули.
— Самокат чей у двери?
— Алина Мишку взяла, чтобы он дома не сидел.
— Зачем?
— Ну потому что ему здесь жить, Надя. Надо же ребёнку показать.
И сам понял, что ляпнул лишнее. Сразу лицо стало осторожное, как у человека, который наступил не туда.
Надежда спустилась вниз, ничего не ответив. Во дворе Миша сидел на лавке и ел творожок, а Алина, согнувшись к нему, что-то показывала в сторону дома. Надежда даже голову туда не повернула.
На работу она вернулась с опозданием на сорок минут. Люся посмотрела и только спросила:
— Тебе воды налить?
Надежда кивнула.
Дальше день пошёл как в вате. Она выдавала карты, отвечала на звонки, записывала людей к окулисту, а перед глазами всё стоял тот тетрадный листок и мелом написанное «кровать» в её маленькой комнате.
Вечером дома Виктор вёл себя ровно, прямо образцово. Купил курицу-гриль, нарезал хлеб, сам налил чай. У него это было любимое: сгладить дело уютом и сделать вид, что всё ещё можно замять.
— Давай спокойно поговорим, — сказал он за столом.
— Давай.
— Ты же понимаешь, что у Алины безвыходная история.
— Безвыходная — это вокзал. А здесь речь о том, что мою квартиру уже раздали без меня.
— Никто не раздал. Опять ты за своё.
— А как надо? «Временно пристроили»?
— Надя, ну ты взрослая женщина. Что ты за метр так вцепилась? У тебя-то есть где жить.
Вот тут она и подняла глаза.
— У меня есть где жить, пока ты так считаешь.
Он помолчал.
— Ты всё выворачиваешь. Мы шесть лет живём. У нас семья. Если у семьи есть возможность не платить чужим за аренду, а помочь своей дочери, нормальные люди так и делают.
— За мой счёт.
— Не только за твой. Я тоже туда вложился.
Она этой фразы ждала. И всё равно передёрнуло.
— Шестьдесят тысяч и поездки за плиткой не делают мою наследную квартиру нашей общей.
— Опять ты про «мою». Алина не чужая тебе.
— Она мне не дочь.
— Но и не чужая.
— А квартира ей точно чужая.
Виктор откинулся на спинку стула.
— Слушай, давай без этого. Мама права в одном: пустая квартира не должна простаивать, когда у ребёнка беда.
— У какого ребёнка? Алине двадцать восемь.
— Я про Мишку. Ты что, из меня сухаря делаешь?
Надежде стало так муторно, что даже голос ушёл вниз.
— А ты из меня кого делаешь, Витя? Удобную тётку с ключами?
Он промолчал.
На следующий день позвонила Раиса Михайловна.
— Надя, не дуйся. Я тебе как старшая скажу: в жизни лучше чуть ужаться, чем потом детям по съёмным углам мыкаться. Ты ведь не на улице остаёшься.
Надежда в это время заполняла журнал у регистратуры, прижимая трубку плечом.
— Я вообще-то и не собиралась никуда уходить.
— А кто тебя гонит? Живи у Виктора. А та квартира пусть послужит делу.
— Какому делу?
— Семейному. Не чужим же отдавать.
Опять это было сказано спокойно. Вот в этом и была вся гадость. Не скандал. Не просьба. А будто уже принятое хозяйственное решение, которое она почему-то тормозит.
После смены Надежда поехала в квартиру одна, никого не предупреждая. Слава ещё работал на кухне, выкладывал фартук.
— О, Надежда Сергеевна. Тут Виктор Петрович звонил, сказал, над мойкой плитку выше пустить. Чтоб, если ребёнок плескался, стену не мочил.
Надежда даже сумку не поставила.
— Какой ребёнок?
Слава заморгал.
— Ну маленький. Я думал, вы в курсе. Он ещё спрашивал, можно ли в большой комнате розетки повыше сделать. А я говорю: поздно уже, кабель развели.
Вот тогда у неё внутри что-то сдвинулось окончательно. Значит, всё это идёт не первый день. Не вчера «прикинули». Уже звонят мастеру. Уже меняют решения. Уже подгоняют квартиру под чужую жизнь.
— Слава, дальше все вопросы только со мной, — сказала она. — Только со мной. Если Виктор позвонит, ничего не меняйте.
— Понял, — быстро сказал он.
Он вообще сразу стал держаться в стороне. Чужая семейная история, а ему ещё работать.
В квартире было тихо. На подоконнике в кухне лежала пачка детских влажных салфеток. На стуле — маленькая вязаная кофта. То ли забыли, то ли уже начали оставлять понемногу. Надежда взяла эту кофту двумя пальцами, как что-то совсем чужое, и вдруг ясно увидела, что будет дальше. В ванной — детский горшок. В прихожей — коляска. На батарее — маленькие колготки. И вечное: ну ты же видишь, ребёнок привык, куда теперь.
Вечером она попросила у Виктора ключи.
— Какие ещё ключи? У тебя свои есть.
— Все.
— Зачем?
— Потому что это моя квартира.
Он усмехнулся. Как будто она опять завела старую песню.
— Не начинай. У меня один комплект. Для мастеров, для доставок.
— Где второй?
— Какой второй?
Она просто молча смотрела, и он отвёл глаза.
— Я сделал дубликат. На всякий случай. Но Алине не отдавал.
— Где он?
— В ящике в прихожей.
Надежда открыла ящик. Среди квитанций, батареек и обувной ложки лежал новый ключ на дешёвом жёлтом брелоке. Она взяла его, подержала, потом положила обратно.
— Ясно.
— Да что тебе ясно? Я же говорю, не отдавал.
— Не успел.
— Надя, ну сколько можно всё переводить в скандал.
На следующий день она сняла с карты сто тысяч, которые откладывала на кухонный гарнитур и холодильник. Вечером села, подняла все переводы за ремонт, выписала отдельно своё, отдельно его. У Виктора вышло пятьдесят восемь тысяч семьсот. Она округлила до шестидесяти.
Сама себе удивилась. Ни суеты, ни слёз. Голова ясная. Даже обидно было — столько лет, а до этого состояния надо было дойти вот так.
В субботу они собирались ехать выбирать смеситель. Вместо этого Виктор с утра сказал:
— Алина с Мишкой подъедут к квартире, глянут ещё раз на обои. Ты не против? Раз уж всё равно едем.
Надежда застегнула куртку.
— Против.
— Надя.
— Против. Но, как я понимаю, это уже ни на что не влияет.
Они приехали почти одновременно. Алина стояла у подъезда с двумя большими пакетами из магазина домашней мелочи. Из одного торчал коврик с машинками, из другого — пластмассовый тазик. Увидев Надежду, она заметно смутилась.
— Это не сюда. Я просто купила по акции. Потом пригодится.
— Кому?
Алина прижала пакет к ноге.
— Ну... если переедем.
Тут же влезла Раиса Михайловна:
— Да что ты дёргаешь девку. Взяла заранее — и молодец. Сейчас на детей всё дорого.
Надежда открыла дверь первой. На кухне уже стоял собранный шкаф. В комнате — новый диван в упаковке. Хотя диван должны были привезти только через неделю.
— Это что?
— Диван привезли раньше, — сказал Виктор. — Я принял.
— Какой диван?
— Который выбрали.
— Мы не выбирали диван.
Он дёрнул плечом.
— Я выбрал. Обычный. Раскладной. Всё равно нужен.
Раиса Михайловна уже ходила по комнате, трогала подлокотник через плёнку и прикидывала вслух:
— Ничего, хороший. Миша тут поперёк влезет. Алина у стены. Шторы только плотнее надо.
И тут Алина, не со зла даже, просто по инерции, сказала:
— Пап, а мой комод тогда лучше сразу в маленькую комнату? Чтобы потом два раза не таскать.
Вот на этом всё и встало на место.
Не «если». Не «вдруг». Не «можно». Мой комод. Сразу. Чтобы потом не таскать.
Надежда посмотрела сначала на неё, потом на Виктора. Он дочь не одёрнул. Даже не поморщился. Только устало бросил:
— Надь, ну чего ты опять молчишь так, будто тебя обокрали.
И после этой фразы у неё внутри как щёлкнуло. Даже не про брак уже. Про то, что всё. Хватит.
Она спокойно пошла на кухню, села на табурет и достала телефон.
— Ты что делаешь? — спросил Виктор.
— Заказываю грузовое такси.
Раиса Михайловна коротко хмыкнула.
— Только не говори, что из-за обиды линолеум назад повезёшь.
— Нет. Свои вещи.
— Какие ещё вещи? — не понял Виктор.
Надежда подняла глаза.
— Которые мне нужны. Чайник. Одеяло. Посуда. Одежда. Я сегодня сюда переезжаю.
В комнате стало тихо. Даже Миша перестал катать машинку по подоконнику.
— Надя, не дури, — первым сказал Виктор.
— Я не дурю. Раз квартира так всем нужна, жить в ней буду я.
— У тебя есть дом.
— У меня есть квартира. Эта.
— Ты что, решила цирк устроить?
— Цирк вы без меня устроили. Я просто пришла к себе.
Раиса Михайловна всплеснула руками.
— Это уже упрямство. Взрослая женщина, а ведёшь себя как не знаю кто. Ну побудет девочка тут немного. Ты же всё равно с мужем живёшь.
— Значит, не всё равно.
Алина побледнела.
— Надежда Сергеевна, я не хотела вас выживать. Честно. Я думала, папа с вами договорился.
— Он, видимо, и с собой договорился, — сказала Надежда.
Она оформила заказ такси, потом открыла приложение банка и при Викторе перевела ему шестьдесят тысяч. В назначении написала: «Возврат денег за ремонт квартиры на Лесной».
Телефон у Виктора сразу звякнул.
— Это ещё что?
— Чтобы потом не было разговоров, что ты здесь хозяин по вложениям.
— Надя, ты совсем уже?
— Нет. Наоборот.
Сказала тихо. И от этой тихости всем стало ещё хуже.
Потом она позвонила Люсе из поликлиники, попросила помочь занести пару сумок вечером. Потом заказала раскладушку, матрас и чайник в ближайшем магазине. В обычной жизни она бы десять раз подумала, сравнила цены, подождала скидку. Сейчас ей было не до этого. Сейчас надо было занять квартиру раньше, чем сюда окончательно въедет чужая уверенность.
Виктор то замолкал, то снова начинал:
— Поговорим дома.
— Я дома.
— Не ломай всё из-за принципа.
— Ломали вы. Я просто перестала делать вид, что ничего не вижу.
Раиса Михайловна ещё говорила про совесть, про ребёнка, про то, что в таком возрасте некрасиво рвать семью из-за стены и дивана. Надежда слушала вполуха. Ей вдруг стало очень легко делать самое простое. Достать кружку. Сполоснуть. Проверить воду. Осмотреть розетки. Как будто она наконец-то занялась делом, а не разговорами.
Когда приехало такси, она спустилась вместе с водителем и начала носить пакеты. Из их с Виктором двушки — самый минимум. Халат, две кофты, тёплые носки, аптечка, тарелка, чашка, зарядка, постельное бельё, зубная щётка, кастрюлька, контейнер с гречкой, чай. Люся приехала после смены, невысокая, крепкая, и таскала молча. Только один раз сказала:
— Правильно. А то потом не выселишь.
Надежда и тут ничего не ответила. Потому что это было и так ясно.
К восьми вечера в квартире стояли раскладушка, чайник и две хозяйственные сумки. Диван Виктор так и не распаковал. Алина с Мишкой и Раисой Михайловной уехали ещё днём. Раиса Михайловна на прощание бросила из двери:
— Ну и живи тут назло всем. Только не жалуйся потом.
Виктор тоже ушёл. Не хлопнул дверью, не заорал. Просто взял куртку и сказал:
— Остынешь — позвони.
Когда за ним закрылась дверь, стало так тихо, что слышно было, как по стояку где-то идёт вода. Надежда села на раскладушку и только тогда нормально выдохнула. Не спокойно. Просто выдохнула.
Не плакала она тоже не потому, что сильная. Просто поздно уже было плакать. Надо было застелить раскладушку, найти ложку, выбросить упаковки, проверить, закрыта ли дверь. Она ходила по однушке среди мешков, пыли и дивана в плёнке и чувствовала не победу. Тяжесть. Вот правильную, но тяжесть.
На кухонном столе лежал тот самый жёлтый брелок от дубликата. Видимо, Виктор сунул его в карман, а потом бросил, когда телефон звякнул от перевода. Надежда взяла брелок, покрутила в пальцах и положила рядом конверт. В конверт она ещё днём сунула распечатанную квитанцию и бумажку: «Твои деньги вернула. Остальное решим потом».
Потом достала из пакета электрический чайник, поставила его на подоконник на кухне, воткнула вилку в розетку и рядом положила связку ключей — уже без жёлтого брелка.