— Ты слишком много о себе думаешь! — бросил Сергей, уперев руки в бока так, что старая футболка натянулась на животе.
— Именно, — сказала я и выключила газ под сковородкой. — Поэтому и живу в своей квартире. А не в съёмной с тобой.
Он замер, не ожидал. Обычно я сразу заводила шарманку: «Ну что ты, сынок, я не это имела в виду». А тут — тишина и мой прямой взгляд. Разговор кончился, не начавшись.
Сергей вышел, хлопнув кухонной дверью. Люстра жалобно затренькала, но устояла — чешская, ещё мамина. Я стояла и смотрела на сковородку, где масло уже переставало шипеть. Ужинать не хотелось. В груди жгло — смесь обиды и той самой вины, которой меня кормили годами. Как запах табака в старом кресле — въелся, хоть сто раз чисти.
Из комнаты сына тянуло растворимым кофе. Квартира у нас двухкомнатная, его комната больше моей — ещё с тех пор, когда он рос, ему нужен был стол для учебников, турник, простор. Сергей с кем-то говорил по телефону, специально громко: «Да она считает, раз квартира на ней, можно строить всех. Мать, блин, святое…» Я сидела у себя, перекладывала старые квитанции за свет и делала вид, что мне всё равно. Не всё равно, конечно. Эту квартиру я выгрызла сама: двадцать лет от звонка до звонка, вечерние подработки, шитьё, ипотека до двадцати семи лет сына. Он тогда жил отдельно, копил на первый взнос. Не накопил. Девушка ушла, деньги кончились, и я — как та курица-наседка — позвала: «Поживи пока, оклемайся». Он оклемался на пять лет.
Наутро Сергей заявился на кухню, когда я допивала чай. Сел напротив, руки положил на стол — большие, с обкусанными ногтями, ну точно как в третьем классе перед диктантом. Только теперь передо мной сидел тридцатипятилетний мужик.
— Мам, давай по-человечески. Я погорячился. Но и ты — чего ты как неродная? Я же не чужой, имею право голоса.
— Имеешь, — говорю ровно. — Когда на своей территории. А здесь пока моя территория. И голос мой — главный.
Он поморщился, сжал челюсть, но смолчал. Встал, стул грохнул, чашка подпрыгнула. Ушёл. Я сидела, смотрела на дно чашки — чай остыл давно, пить невозможно. И мысли стали такими же холодными.
На следующий день возвращаюсь из поликлиники. Давление шпарит, терапевт велела не нервничать. Смешно. У подъезда вижу: Сергей с Катей, своей нынешней. Стоят, щебечут. Катя — девица с каре и улыбкой, от которой никогда глаза не теплели. Подхожу ближе, слышу обрывки:
— ...ей покой нужен, тишина. А две комнаты — нам с тобой и малышу. Кухня отличная, балкон только не застеклён. Главное, чтобы она в ту квартиру на окраине согласилась, там экология лучше...
У меня аж в ушах зашумело. Уже и квартиру на отшибе мне подобрали, и балкон оценили. Малыш? Я про ребёнка вообще первый раз слышу. Катя беременна, а сын молчит. Потому что моя жилплощадь важнее.
Я кашлянула. Они обернулись. Катя на миг растерялась, потом заулыбалась:
— Ой, Мария Ивановна! А мы про вас как раз заботимся! Вам бы за город, здоровье...
— А спросить? — говорю, и пальцы сами впиваются в ручку сумки. — Может, у меня свои планы на квартиру и на здоровье?
Сергей шагнул вперёд:
— Мам, давай не при посторонних.
Я даже засмеялась:
— Посторонних? А кто здесь посторонний, Серёжа? Пошли-ка домой, продолжим.
В квартире не разуваюсь, прохожу на кухню, наливаю воду из-под крана. Руки трясутся. Сергей в дверях, Катя в коридоре затаилась. Бросаю взгляд на плинтус — там тапочек чужой, с мехом. Значит, уже вещи возили. Замечательно.
— Мам, мы же как лучше хотели. Ты устала, а мы с Катей взяли бы квартиру, заботу, а ты бы отдыхала.
— В съёмной двушке, где скорая сорок минут едет? Спасибо, не надо. Я как-нибудь сама о себе позабочусь.
— Ты только о себе и думаешь! — взорвался Сергей почти криком. — А у меня семья будет, ребёнок! Тебе вообще плевать?
Я поставила стакан в раковину — медленно, чтобы не запустить в стену. Повернулась.
— Знаешь, Серёж, когда ты просил машинку, я без зимних сапог ходила. Когда ты поступал, брала кредит и молчала. Когда ты с той девушкой жил, я вам сумки таскала, чтобы вы не тратились. Всю жизнь я думала о тебе. А теперь подумаю о себе. Потому что больше некому. Я даю тебе месяц. Ты взрослый, работающий. Снимешь, оформишь ипотеку — сообразишь. А эта квартира — моя. Наследство потом, а пока я в ней живу. И буду жить, как удобно мне.
Он замолчал. Схватил Катю за плечи, и они вышли. Я постояла, потом сняла пальто, села и заплакала. Но это были не горькие слёзы — это уходила многолетняя усталость, будто гнойник прорвался.
Прошло три дня. Сергей не звонил, съезжать не спешил. Зато позвонила Катя. Голос сладкий, с заходом:
— Мария Ивановна, ну что вы как неродная? Серёжа весь извёлся. Давайте решим цивилизованно. Вы же хотите внука видеть? А он у вас в двухкомнатной квартире мог бы в отдельной комнате расти... Мы просто хотим помочь, а вы упираетесь.
— Милая моя, — говорю ей, — внука я видеть хочу. Но только в гости к вам. А вы ко мне — по приглашению. И помогать мне не надо, я взрослая. Как только Серёжа найдет жильё, я свободна, а вы — тем более.
Она аж зашипела в трубку:
— Это вы ещё пожалеете, Мария Ивановна. Очень даже пожалеете.
И бросила трубку. Я усмехнулась и отключила телефон на ночь. Наутро в дверь позвонили: Сергей, один, без Кати. Зашёл, сел на краешек стула.
— Мам, прости за Катю. Я ей сказал, чтобы больше не лезла. И ипотеку я уже подал заявку. Не знаю, почему я раньше не мог... Спасибо, что дала месяц.
— Спасибо, что услышал, — ответила я спокойно.
Через неделю он съехал. Я зашла в его комнату — пустая, только запах кофе остался. Вымыла полы, переставила мебель, купила себе новое пальто — синее, яркое, какое никогда не брала, потому что вечно «деньги на другое». Давление поползло вниз. Однажды утром стояла у окна и поймала мысль, от которой стало неловко, но честно: я сама виновата. Приучила сына, что моё — это его, что мать всегда подстрахует, всегда уступит. Потому что боялась: откажу — и он перестанет любить, отвернётся. А он и так отворачивался, когда я не давала того, что он хотел. И только сейчас, когда я выставила границы, он вдруг начал меня слышать.
Прошло две недели. Позвонил Сергей, голос усталый, но твёрдый:
— Мам, мы с Катей много говорили. Вернее, я говорил, а она слушала. Не всё хорошо, но я ей объяснил: ты не удобная бабушка-нянька, а человек, который всю жизнь пахал. И я хочу, чтобы ты стала крёстной нашего малыша. Не бабушкой — это само собой. А именно крёстной. Потому что ты единственная, кто научил нас отвечать за свои слова. Если откажешься — я пойму.
Я замолчала на минуту. За окном темнело, на кухне пахло блинами. Улыбнулась.
— Подумаю. Но при одном условии: крестить будем в храме у моего дома. Мне теперь далеко ездить некогда — я женщина занятая.
Он засмеялся — впервые за долгое время, не обиженно, а по-настоящему. Я положила трубку, заварила свежий чай и села пить, глядя на осенний двор. На душе было тихо, спокойно и как-то очень правильно. Будто я наконец нашла свой голос, а вместе с ним — и сына.