Весной 1783 года в русской армии произошло нечто невероятное. Солдатам официально разрешили не носить парики.
Звучит как мелочь. Но за этим стояло нечто большее — целая философия человека, который управлял страной тихо, без лишнего шума, и делал это эффективнее, чем любой громкий реформатор.
Григорий Александрович Потёмкин. Имя, которое большинство людей знает лишь в связке с одним устойчивым словосочетанием: «потёмкинские деревни». То есть — обман, фасад, показуха.
Вот только этот миф придумал человек, который никогда не был на месте событий.
Барон Георг фон Гельбиг, секретарь саксонского посольства при дворе Екатерины II, не сопровождал императрицу в её знаменитом путешествии по южным регионам России в 1787 году. Он остался в Петербурге — и написал всё по слухам, по сплетням, по тому, что хотели услышать завистники при дворе. Европа с удовольствием подхватила эту версию. Молодая православная империя раздражала западных мудрецов. Они объясняли победы русского оружия «религиозным фанатизмом дикарей» и чем угодно, только не реальным государственным умом.
А ум был.
Потёмкин пришёл к военной реформе не как кабинетный чиновник. Он сам прошёл службу с нижних чинов, сам воевал, знал, каково это — маршировать в нефункциональном мундире, отягощённом пудрой, косами и шпильками. И когда получил власть, первое, что сделал — запретил наказывать новобранцев. «Офицерам гласно объявите, чтоб с людьми обходились со всевозможною умеренностью», — писал он. И добавлял: «Я их люблю, как детей».
Это был 1774 год. До «гуманизации» армии в большинстве европейских держав оставались десятилетия.
Потом — парики. В особой докладной записке весной 1783 года Потёмкин написал с той прямотой, которая бывает только у людей, уверенных в своей правоте: «Завивать, пудриться, плести косы — солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же пукли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал и готов».
Русская армия стала первой в мире, где отменили пудру и парики.
В 1786 году появилась новая форма. Просторные камзолы. Свободные штаны, обшитые кожей снизу. Лёгкие удобные сапоги вместо тяжёлых неудобных ботфортов. Вместо треуголок — чёрные каски с оранжевым гребнем и белой кокардой. Именно в этой форме Александр Суворов водил своих солдат в легендарные походы. Именно так были одеты моряки графа Алексея Орлова в битве при Чесме в 1770 году — сражении, после которого Россия уничтожила турецкий флот в Эгейском море.
Но Потёмкин никогда не останавливался на одном направлении.
Пока в петербургских салонах шептались о его «расточительстве», он проехал по осваиваемому региону свыше двадцати тысяч вёрст. Лично. По степям, по дорогам, по будущим городам, которых ещё не существовало.
В 1778 году на Чёрном море закладывается Херсон — русская верфь, первая на юге. В 1783-м — Севастополь, будущая главная база Черноморского флота. В 1786-м — Екатеринослав, сегодняшний Днепр. В 1787-м начинает строиться Николаев.
Четыре года. Четыре города.
Население края с 1774 по 1787 год увеличилось в четыре раза. Запад был убеждён, что Россия получила «большой геморрой» вместе с присоединёнными Крымом и северным побережьем Чёрного моря — и что колонизация займёт десятилетия. Они не учли одного человека.
Безлюдная степь превратилась в то, что потом назовут житницей России. Эти территории определили экономическую мощь империи на столетие вперёд.
И пока это происходило, Потёмкин параллельно вёл разведывательную работу такого масштаба, который не снился ни одному европейскому двору. Он покрыл Османскую империю сетью тайных агентов. Знал состояние турецкой армии, планы Стамбула, настроения при дворе султана. Имел информаторов во всех европейских столицах. Единственный при русском дворе предсказал Французскую революцию — не как чудо и не как слух, а как аналитический вывод на основе донесений.
Французам предстоят долгие годы смуты, сказал он. И оказался прав.
Когда в конце русско-турецкой войны 1768–1774 годов британцы начали рассматривать вмешательство на стороне Турции, именно Потёмкин остановил их — не армией, а разговором. Английскому посланнику Чарльзу Уитворту он намекнул, что Россия не только продолжит войну с турками, но и намерена завоевать Египет. Посланник был в шоке. Угроза британского вмешательства испарилась.
Это называется дипломатия. Настоящая.
Когда Потёмкина не стало в 1791 году, Екатерина написала о нём так: «У него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце. По моему мнению, князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать».
Она добавила: «Теперь вся тяжесть правления лежит на мне одной».
Пушкин написал о нём сдержанно, но точно: имя Потёмкина будет отмечено рукою истории, он разделит с Екатериной часть воинской её славы, ибо ему обязаны Чёрным морем.
Составители Русского биографического словаря, прочитав статью историка Ловягина о Потёмкине, сказали кратко: «Труженик! Он даёт нам пример, что нужно не выкрикивать лозунги, а работать».
И вот тут история делает кое-что интересное.
Человек, которого при жизни называли «временщиком» и «фаворитом», который при живом Потёмкине обвинялся в разграблении страны, — этот человек построил флот, города, армию нового образца и разведывательную сеть, которой позавидовала бы любая держава.
А миф о «потёмкинских деревнях» живёт по сей день.
Потому что ложь, пущенная вовремя и с нужного места, оказывается живучее, чем двадцать тысяч вёрст, проеханных по степи. Живучее, чем четыре города за четыре года. Живучее, чем армия, которую он одел так удобно, что её форму потом не меняли ещё долго.
Назовём вещи своими именами.
Потёмкин не нуждался в признании. Он работал. Это — редкость в любую эпоху.