Оксана пересчитала купюры третий раз — семнадцать тысяч пятьсот. Пятисотки и тысячные, сложенные в конверт из-под открытки с прошлого Нового года, лежали в коробке из-под обуви на антресолях, за зимними сапогами Рустама. Не хватало пятисот рублей до ровной суммы, но промокод ко Дню Земли на Озоне обещал скидку на самокат, и Оксана решила — хватит.
Она убрала конверт обратно, задвинула сапоги, слезла с табуретки. На холодильнике, чуть криво, держалась на магните вырезка из каталога: самокат Xiaomi, розовый, со светящимися колёсами. Полина обвела его маркером — жирно, два раза, чтобы точно не перепутать. Рядом приклеила стикер: «МАМА ЭТО САМЫЙ ЛУЧШИЙ». Буквы ещё кривые, «ч» задом наперёд.
До двадцать пятого апреля — три дня.
На работе Оксана продавала чужим детям то, чего Полина не просила. Конструкторы за четыре тысячи, куклы за шесть, радиоуправляемые машинки за девять — отдел «Детский мир» в торговом центре на Ново-Садовой тянулся двумя длинными рядами до самого выхода к парковке. Зарплата — тридцать семь тысяч чистыми, плюс тысяча-полторы премии, если план. В этом месяце план она вытянула.
К двадцатому апреля всё было расставлено, как банки на полке. Аниматор в костюме Эльзы — забронирован. Задаток тысяча, остаток четыре — отдать в день праздника. Торт на заказ с единорогом — три восемьсот, предоплата полторы, остальное при получении. Самокат — девять тысяч, лежит в корзине на Озоне, ждёт промокода. Приглашены три Полинины подружки, ещё с садика, и бабушка — мама Оксаны из Тольятти, которая приедет на «Блаблакаре» за четыреста рублей и привезёт банку своего клубничного варенья.
Четыре ребёнка, один взрослый, торт на восемь порций.
По вечерам, когда Полина засыпала, Оксана клеила бумажную гирлянду из цветного картона. Семь флажков, на каждом буква: П-О-Л-И-Н-К-А. Флажки треугольные, каждый обклеен блёстками — Оксана покупала их в своём же отделе со скидкой для сотрудников. Гирлянду спрятала на антресолях, рядом с конвертом.
Восемнадцать тысяч на праздник семилетней дочери. Четыре месяца по чуть-чуть: пятьсот тут, тысяча там, в феврале — сразу три, потому что была подработка на инвентаризации. Рустам знал. Не мешал. Но и не добавил ни рубля — у него бензин, запчасти на «Газель», страховка, «ну ты же понимаешь, Оксан».
Оксана понимала.
Двадцать второе апреля, среда. Оксана вернулась со смены в семь вечера. Полина сидела на полу в комнате, рисовала единорога — готовилась. Из кухни пахло не ужином, а чем-то другим: присутствием.
На кухне за столом сидела Зульфия Равильевна. Тапочки свои — принесла в пакете, этот ритуал Оксана изучила за восемь лет. Когда свекровь приходит в своих тапочках — она пришла надолго и с повесткой. Рустам стоял у стены, плечом подпирая дверной косяк, и разглядывал выключатель.
— О, Оксаночка, — Зульфия Равильевна улыбнулась. — Садись, разговор есть.
Оксана села. Не раздеваясь, в куртке.
— Я тут с Розой разговаривала, — начала свекровь. — Ты же знаешь Розу? Роза Ильинична, мы с ней тридцать лет, с завода ещё.
— Знаю, — сказала Оксана. Розу она видела два раза: на своей свадьбе и на похоронах свёкра.
— Так вот. У Розы внучка, Амирочка, ровесница Полинки. И Роза говорит — а нельзя ли Амирочку на день рождения привести? Дети-то подружатся.
— Можно, — сказала Оксана осторожно. — Одна девочка больше, одна меньше.
Зульфия Равильевна кивнула, и Оксана по этому кивку поняла, что «одна девочка» была только разведкой.
— Ну и Гульнара, Розина дочка, она же Амиру просто так не отпустит. Привезёт, посидит. И муж её, Тимур, он на машине, ему всё равно ждать. И ещё Розин сын, может, заглянет, он рядом живёт, на Стара-Загоре. И сама Роза, конечно. Не стоять же ей на улице.
Оксана посчитала. Амира — раз. Гульнара — два. Тимур — три. Розин сын — четыре. Роза — пять. Плюс сама Зульфия Равильевна.
— Зульфия Равильевна, — сказала Оксана. — У нас квартира сорок один квадрат. С учётом мебели, коридора и ванной — жилого пространства метров двадцать пять. Уже приглашены четверо детей и моя мама. Аниматор. Это десять человек в однушке. Торт на восемь порций. Вы хотите добавить ещё шестерых?
— Ой, Оксана, ну что ты считаешь, как бухгалтер. Люди придут и уйдут, постоят, чай попьют. Что, стакана чая жалко?
— Мне не чая жалко. Мне жалко, что у нас бюджет на четырёх детей.
Зульфия Равильевна поправила манжету кофты — привычка, которая означала: сейчас она подключит тяжёлую артиллерию.
— Рустик.
Рустам оторвался от выключателя.
— Рустик, я Розе слово дала. Ты понимаешь? Слово. Если я сейчас позвоню и скажу «не приходите» — я перед ней в грязь лицом. Она мне двадцать лет как сестра. Тридцать. Мы с ней на заводе ещё в одном цеху. Ты хочешь, чтобы я на старости лет без единственной подруги осталась?
Рустам посмотрел на мать. Посмотрел на Оксану. Выбрал того, кто не будет звонить ему потом каждый вечер.
— Мам, конечно приходите. Оксана всё организует, она умеет. Она же в «Детском мире» работает, ей-то, — он усмехнулся, — не привыкать праздники устраивать.
Оксана привстала. Села обратно. Привстала от злости, а села — потому что в комнате за стеной Полина рисовала единорога и напевала что-то из «Холодного сердца».
Зульфия Равильевна ушла в коридор звонить Розе — обрадовать. Рустам остался на кухне. Он знал, что сейчас будет. Сел, сложил руки.
— Оксан, ну послушай. Ну что ты сразу. Можно же по-другому сделать. Самокат — ну зачем девять тысяч? В «Ашане» есть за три. Нормальный, с колёсами, едет. Полинка маленькая, она разницы не заметит. А шесть тысяч — это как раз стол на всех.
— Полинка, — сказала Оксана тихо, — три месяца обводит маркером картинку. Она не «маленькая, ей всё равно». Ей конкретно этот самокат. Розовый. Со светящимися колёсами.
— Ну светящиеся, ну розовый. Покатается неделю и бросит. Дети все такие.
— А ты откуда знаешь, какие дети? Ты её из садика хоть раз забирал?
Рустам дёрнул щекой.
— Я, между прочим, каждый день по двенадцать часов за рулём.
— А я каждый день по десять часов в «Детском мире» чужим детям игрушки продаю. И четыре месяца откладывала на этот праздник. По пятьсот рублей. По тысяче. Ты ни разу не добавил.
— У меня страховка была. И ремень генератора. Ты же знаешь.
— Знаю. Я всегда всё знаю. Страховка, ремень, масло, колодки. А у Полины один день рождения в году.
Из коридора вернулась Зульфия Равильевна. Сияла.
— Роза так обрадовалась. Говорит — я салат принесу. Оливье.
— Зульфия Равильевна, — Оксана подтянула к себе Полинин карандаш и листок, на обороте которого были нарисованы единороги. — Сядьте, пожалуйста.
Свекровь села. С тем выражением лица, с которым обычно садятся к стоматологу.
— Давайте посчитаем, — Оксана перевернула листок. — Аниматор — пять тысяч. Торт — три восемьсот. Самокат — девять. Итого — семнадцать восемьсот.
— Ну, — сказала Зульфия Равильевна.
— Бюджет — семнадцать пятьсот. Минус задатки, которые уже внесены: тысяча за аниматора, полторы за торт. На руках пятнадцать тысяч. Из них: четыре тысячи — остаток за аниматора. Две триста — остаток за торт. Девять — самокат. Итого расход — пятнадцать триста. Остаётся двести рублей. На них — сок и одноразовые стаканчики.
— Оксана, я не понимаю, к чему ты ведёшь.
— К арифметике. Если добавить восемь человек — шесть ваших и вы сами, плюс ещё мама ваша, может, подтянется? — нужно: еда на взрослый стол, минимум четыре тысячи. Это без разносолов, просто чтоб люди не голодные сидели. Напитки, одноразовая посуда, шарики, потому что взрослые в квартиру без шариков идти не привыкли, — ещё полторы. Второй торт или пирог, потому что тот, на восемь порций, на четырнадцать человек не разрежешь, — две тысячи. Итого сверху — семь с половиной. Которых нет. Зульфия Равильевна, вы дадите семь тысяч пятьсот? Или Роза Ильинична скинется за своих?
Тишина на кухне стала такой, что было слышно, как в комнате Полина шуршит фломастерами.
Зульфия Равильевна побагровела. Открыла рот, закрыла. Открыла опять.
— Я, значит, должна ещё и платить? За то, что хочу, чтобы у внучки праздник был побольше?
— Побольше — это ваше желание. А бюджет — мой. Я не могу из семнадцати тысяч сделать двадцать пять. Я не фокусник, я продавец в «Детском мире».
— Рустам, — Зульфия Равильевна повернулась к сыну. — Ты слышишь, как со мной твоя жена разговаривает?
Рустам потёр затылок.
— Мам, ну она по делу говорит. Денег реально нет.
— А перфоратор? — Зульфия Равильевна вспомнила. — Рустик, у тебя же перфоратор в гараже, отцовский. Продай, тысяч пять выручишь.
Рустам оживился. Ему кинули спасательный круг, и он вцепился.
— Точно. Оксан, я на «Авито» выставлю, за два дня уйдёт.
— Рустам, — Оксана положила карандаш. — Этот перфоратор тебе отец подарил. Ты его третий год собираешься продать. Каждый раз, когда деньги нужны — «продам перфоратор». На Полинины пять лет ты тоже собирался продать перфоратор. Он до сих пор в гараже.
Рустам замолчал.
Полинины пять лет Оксана помнила подробно. Тогда Зульфия Равильевна тоже позвала «пару человек». Пришли восемнадцать. В однушку. Взрослые заняли кухню и комнату. Дети сидели в коридоре на полу. Торта — маленького, «Медовика» из «Пятёрочки», потому что тогда денег было ещё меньше — хватило на первых десять минут. Когда Оксана вернулась с тарелками, от торта осталась размазанная по картонной подложке крошка. Полина стояла рядом и держала пустую тарелку. Не плакала. Просто стояла и смотрела, как чужой мальчик доедал последний кусок и вытирал руки об её новое платье.
Оксана тогда отвела Полину в ванную, заперлась и просидела с ней десять минут. Полина спросила: «Мам, а мне торта не будет?» Оксана сказала: «Будет, зайка, подожди». Пошла в «Пятёрочку» у дома в девять вечера, купила «Птичье молоко» за триста рублей и воткнула в него свечку. Полина задула. Гости уже разошлись.
С тех пор Оксана планировала дни рождения как военную операцию. С бюджетом, графиком и буфером на случай Зульфии Равильевны. Буфера хватало обычно на одного-двух человек. Не на шестерых.
— Зульфия Равильевна, — сказала Оксана. — Я сделаю так. Я позвоню Розе. Прямо сейчас. При вас.
— Зачем? — свекровь напряглась.
— Объясню ситуацию. Вежливо, спокойно, по-человечески. Скажу: детский праздник, однокомнатная квартира. Амирочке — рады. Взрослым за стол сесть негде. Кухня — четыре квадратных метра. Если Роза нормальный человек — она поймёт.
— Не надо никуда звонить, я сама разберусь.
— Вы уже разобрались. Наобещали за мой счёт. Теперь я разберусь.
Оксана достала телефон. Нашла номер — Рустам когда-то скидывал, на Полинины пять лет, когда надо было такси для Розы вызывать.
Зульфия Равильевна привстала. Протянула руку — перехватить телефон.
— Оксана, не вздумай. Я тебе запрещаю.
— Зульфия Равильевна, — Оксана отвела руку с телефоном за спину, — вы не можете мне запретить звонить из моей квартиры по моему телефону. Сядьте, пожалуйста.
Она нажала вызов.
Три гудка. Четыре.
— Алло?
— Роза Ильинична? Здравствуйте. Это Оксана, Рустамова жена, невестка Зульфии Равильевны.
— Ой, Оксаночка, здравствуй, милая! Зульфия мне рассказывала, какой ты праздник готовишь. Прямо завидую!
— Спасибо. Роза Ильинична, я хочу лично пригласить Амирочку. Мы очень будем рады. Но хочу сразу честно сказать, чтоб не было неожиданностей: у нас однокомнатная квартира, сорок один метр. Кухня маленькая, четыре квадрата. Это детский праздник: аниматор, торт с единорогом, девочки на полу будут играть. Я бумажную гирлянду сама клеила, флажки из картона. Взрослым, к сожалению, разместиться негде — у нас стол кухонный на четверых, и тот в комнату выносим, чтоб детям место было. Из угощения для взрослых — чай, конфеты, кулич. Вот такой у нас масштаб.
Пауза.
— Оксаночка, господи, да конечно! Я Амирочку привезу к двум, заберу к четырём. Какие взрослые, зачем, это же их праздник! Детишки поиграют, и славно. Мне Зульфия так рассказала, будто банкет на двадцать человек, я ещё думала — куда столько в однушку-то?
— Нет, какой банкет. У нас скромно. Зульфия Равильевна просто хотела как лучше.
— Ну она у нас такая, да, с размахом, — Роза засмеялась. — Ты не переживай, Оксаночка. Я Амирке платьишко новое надену, и всё. Подарок — я сама разберусь.
— Спасибо, Роза Ильинична. До субботы.
Оксана нажала «отбой». Положила телефон на стол.
Зульфия Равильевна сидела с таким лицом, будто ей за шиворот налили холодной воды. Медленно, мелкими порциями. Её версия событий — щедрая бабушка, устраивающая внучке шикарный праздник — столкнулась с версией Розы, в которой Зульфия Равильевна выглядела человеком, пообещавшим банкет в чужой однушке.
— Ты, — сказала свекровь тихо, — меня перед подругой выставила. Нищенкой.
— Нет, — сказала Оксана. — Я вас выставила бабушкой, которая придёт на день рождения внучки. Что в этом стыдного?
Зульфия Равильевна встала. Убрала тапочки в пакет. Застегнула пальто. Обернулась у двери.
— Рустам, ты это запомнишь. И ты запомнишь, — она посмотрела на Оксану, — и ты.
Дверь закрылась. Не хлопнула — Зульфия Равильевна даже в гневе помнила про соседей.
Рустам стоял у раковины, переминался.
— Ты понимаешь, что теперь будет?
— Будет день рождения дочери. Двадцать пятого. Как и было запланировано.
— Мать обиделась.
— Мать обидится и отойдёт. А Полина без торта на собственном дне рождения — не отойдёт. Ей пять было, она до сих пор помнит. На прошлой неделе спросила: «Мам, а в этот раз торта хватит?» В шесть лет ребёнок спрашивает — хватит ли ей торта на её же дне рождения. Вот это — то, что я запомню.
Рустам ничего не сказал. Ушёл в комнату. Включил телевизор. Полина тут же забралась к нему на колени с рисунком — показывать единорога. Рустам сказал: «Красивый, дочь». Оксана слышала из кухни.
Двадцать второго вечером, после ухода свекрови, промокод сработал. Самокат — восемь тысяч сто вместо девяти. Оксана оформила заказ на кухне, пока Полина досматривала мультик. Доставка — двадцать четвёртого. Девятьсот рублей экономии. На них Оксана купила пачку бумажных тарелок с принцессами и три литра яблочного сока.
Двадцать четвёртое. Курьер привёз коробку. Оксана спрятала её на антресоли, к гирлянде и конверту, который был теперь пустой. Вечером, когда Полина уснула, обвязала коробку бантом — из обрезков того же картона, из которого клеила флажки. Бант получился кривой. Оксана поправила. Потом поправила ещё раз. Потом оставила как есть.
Рустам за эти два дня звонил матери дважды. Оба раза разговор длился минут по сорок. Оксана не спрашивала. Рустам не рассказывал. Перфоратор остался в гараже.
Двадцать пятое апреля. Суббота.
К двум часам однушка на Ново-Садовой превратилась в нечто, непригодное для жизни взрослого человека и прекрасное для семилетнего ребёнка. Стол из кухни перенесён в комнату, на нём — бумажные тарелки, стаканчики, сок, бутерброды с сыром и колбасой, нарезанные яблоки. Гирлянда П-О-Л-И-Н-К-А висела над дверью. Блёстки уже осыпались на линолеум, и Оксана перестала их подметать после третьей попытки.
Аниматор — девочка-студентка лет двадцати в костюме Эльзы — пришла вовремя, с сумкой реквизита. Четыре подружки — Соня, Вика, Маша и Амирочка — сидели на полу кружком и смотрели на Эльзу как на живое чудо. Амирочку привезла Роза Ильинична, помахала Оксане из машины, крикнула: «В четыре заберу!» — и уехала. Никакого Тимура, никакой Гульнары, никакого Розиного сына со Стара-Загоры.
Мама Оксаны, Наталья Петровна, приехала из Тольятти в десять утра с банкой варенья и трёхлитровой кастрюлей картофельного пюре — на всякий случай. Пюре пригодилось: к бутербродам Оксана не успела сделать ничего горячего, а дети после Эльзы налетели на еду так, будто их не кормили три дня.
Зульфия Равильевна пришла в полтретьего. Одна. В руках — упаковка фломастеров. Не шестьдесят цветов, не акварельные — обычные, двенадцать штук, из «Фикс Прайса». Положила на стол. Сказала: «С днём рождения, Полиночка». Полина сказала: «Спасибо, бабуль!» — и убежала к Эльзе, которая показывала фокус с исчезающим платком.
Зульфия Равильевна посидела на кухне. Выпила чай, который налила ей Наталья Петровна. Они поговорили о давлении — вежливо, как разговаривают две женщины, которых объединяет только одна маленькая девочка в соседней комнате. Через полчаса Зульфия Равильевна сказала «давление поднимается» и ушла.
Торт вынесли в четыре. Единорог — белый, с розовой гривой и золотым рогом из мастики. Семь свечей. Оксана зажгла, выключила свет. Полина набрала воздуха и задула все семь с первого раза. Подружки завизжали так, что у Натальи Петровны, кажется, слуховой аппарат чуть не вылетел — хотя слухового аппарата у неё не было, просто она потом три раза пересказала эту шутку по телефону сестре.
Торта хватило. На всех. На добавку — тоже.
Самокат Оксана вынесла последним. Коробка с кривым бантом из картона. Полина увидела — и Оксана поняла по лицу дочери, что четыре месяца пятисотками в конверте были не зря. Полина не закричала, не запрыгала. Она прижала коробку к себе и сказала: «Тот самый. Мама, тот самый. Розовый».
Потом, конечно, они еле вытащили её из коридора. Полина каталась по линолеуму от входной двери до комнаты — пять метров в одну сторону, пять обратно, — и колёса светились в полутёмном коридоре голубым и розовым. Подружки стояли в очереди. Соседка снизу позвонила в дверь — не ругаться, посмотреть. Посмотрела, сказала: «Ну ничего себе, я такой своему Лёшке на Новый год хочу». Оксана дала ей ссылку.
К семи вечера гости разошлись. Наталья Петровна уехала на последнем «Блаблакаре», увозя пустую кастрюлю и полный телефон фотографий. Полина уснула на полу, рядом с самокатом, — пришлось перенести на кровать.
Рустам мыл посуду. Молча, методично — тарелка за тарелкой, стакан за стаканом. Он не злился. Он просто не умел сказать то, что нужно было сказать. «Прости» или «ты молодец» — неизвестно. Но он мыл посуду, и Оксана решила, что на сегодня этого хватит.
Она собрала мусор в пакет. Бумажные тарелки, стаканчики, обрывки обёрточной бумаги, ошмётки серпантина, который принесла Эльза. Под столом нашла Полинин рисунок — тот самый, на обороте которого считала бюджет при свекрови. Единорог с одной стороны, столбик цифр с другой.
Перевернула листок. Семнадцать тысяч пятьсот. Минус. Минус. Минус. Итого — двести рублей.
С кухни слышалось, как Рустам домывает последнюю сковородку.
Оксана сложила листок вчетверо и убрала в карман. Из комнаты забрала гирлянду — П-О-Л-И-Н-К-А — буквы обвисли, блёстки наполовину осыпались, один флажок надорвался. Расправила его, подклеила скотчем с подоконника и повесила обратно над дверью. Пусть повисит.