Декабрь 2002 года. Лидия Фэйрчайлд застёгивала молнию на куртке младшего, помогала старшему завязать шнурки и думала, что после социальной службы ещё надо успеть в магазин.
Отношения с отцом детей не ладились: то сходились, то расходились снова. Она подала заявление на пособие. По закону, прежде чем выдавать деньги, требовался генетический тест: подтвердить, что Джейми действительно отец детей, а Лидия — мать.
В офисе социальной службы её посадили на стул у двери. Двое, мужчина и женщина, сели напротив. Молчали. Просто смотрели. Лидия подождала, ожидая каких-то бумаг, формуляров, протокола. Бумаг не было.
— Ну так что, он отец? — спросила она первой, потому что молчание становилось невыносимым.
— Он — на 99,9% отец, — ответил мужчина. И добавил: — Проблема не в нём. Проблема в вас.
И затем, очень спокойно:
— Вы не их мать.
Лидия рассмеялась. Она ждала, что они тоже улыбнутся, скажут: «Извините, неудачная шутка, мы сейчас всё объясним». Но они не улыбались.
— Кто вы такая на самом деле? Где вы взяли этих детей?
Результаты ДНК
Тест показал то, что казалось невозможным. Ребёнок наследует примерно половину своей ядерной ДНК от матери, на этой простой логике держатся тесты родства, а вместе с ними и большая часть современной ДНК-экспертизы. Но ДНК-профиль, взятый у Лидии стандартным способом, материнство не подтверждал. Отец детей, Джейми Таунсенд, подтверждался. А Лидия, женщина, которая выносила и родила этих детей, по бумагам оказывалась им генетически чужой.
Анализ повторили. Потом ещё раз. Потом ещё. Каждый раз результат приходил один и тот же. Никакой ошибки лаборатории. Никакого совпадения. Чужая женщина, чужие дети.
Дело перешло в прокуратуру: теперь это уже выглядело не как ошибка теста, а как возможное мошенничество.
Дома она садилась на диван, держала младшего на руках и пыталась сообразить, как объяснить происходящее самой себе. Она помнила, как вынашивала, как было больно при родах, помнила даже запах в роддоме. У неё были фотографии, на которых она лежит на этом самом диване с младенцем на руках, обессиленная и счастливая. Эти снимки она потом перебирала с матерью, как карты, ища в них что-то, что докажет очевидное. Очевидное больше не работало.
Девушка перестала есть. Руки тряслись так, что было трудно держать чашку. Она лежала в темноте и пыталась понять, в какой момент мир начал работать неправильно, как ей доказать, что она мать.
Допросов было три. На каждом ей задавали одни и те же вопросы под немного разными углами. Может быть, дети её сестры? Может быть, она их купила? Может быть, она была суррогатной матерью?
На третьем допросе ей пригрозили обвинением в мошенничестве. И самое страшное было то, что после такого обвинения детей у неё заберут. Не сразу, не за час. Но заберут. И это знание стало жить с ней постоянно, как назойливая, непроходящая головная боль.
Её акушер-гинеколог, доктор Леонард Драйсбах, был готов подтвердить в суде главное: он присутствовал при родах и знал, что этих детей родила именно Лидия. Он не мог объяснить, почему ДНК-тест говорит обратное. Но как врач, принимавший роды, был уверен: ошибка не в её материнстве.
В роддоме каждому новорождённому делают отпечаток ножки на специальной карточке. Старая технология использовалась десятилетиями. Карточки у Лидии были. На них стояли её имя, дата, час рождения и крошечный фиолетовый отпечаток пятки длиной с её палец.
Это никого не интересовало. На сцену вышла наука поновее и оттеснила всё остальное со снисходительной улыбкой.
Девушка обзвонила всех адвокатов, кто был в местном справочнике. Все отказались. Все как один говорили разными словами одну суть: это безнадёжно. Против ДНК нет смысла идти.
Во время всех выяснений с анализами, Лидия узнала, что ждет третьего.
Рожденный при свидетелях
Беременность Лидии шла к концу. Судья, который уже успел распорядиться о назначении опекунов для двух старших детей, потому что материнства, согласно представленным доказательствам, не установлено, постановил: при родах должен присутствовать судебный представитель. Он должен был увидеть, что ребёнок действительно рождается от Лидии, и проследить, чтобы сразу после родов у матери и младенца взяли образцы крови.
Лидия родила. Материал был взят.
Девушка уехала с ребёнком на руках. Две недели она ждала результата и ловила себя на мысли, от которой ей становилось плохо. Она ловила себя на том, что молится — пусть анализ покажет, что ребёнок не её. Пусть будет та же самая аномалия, что и у двух старших. Потому что только если эта аномалия повторится, у неё есть шанс. Если её, только что рождённый сын, окажется не её по биологии, останется при ней — она докажет, что с биологией что-то не то.
Анализ пришёл. Ребёнок — не её.
Лидия плакала от облегчения.
Что не так с Лидией?
В двух с половиной тысячах километров от Лидии, в Бостоне, жила женщина по имени Карен Киган. 52 года, учительница для детей с особенностями развития, 30 лет педагогического стажа, муж, трое взрослых сыновей, аккуратный дом в приличном пригороде. У Карен отказывали почки. Ей нужен был донор, и семью протестировали на совместимость.
Анализ показал: двое из трёх её сыновей, согласно тесту, не были её биологическими детьми.
Карен восприняла это иначе. Не было прокурора, не было допросов. Не было угрозы потерять детей — её дети были взрослыми мужчинами с собственными жизнями, у которых никто их не отнимет. Был только разговор с врачом, в котором врач, смущаясь, произносил слова «вероятно, ошибка лаборатории». Карен слушала и думала: ошибка не у лаборатории. Ошибка где-то в самой сути дела, и нужно просто дойти до этой сути.
У неё была финансовая возможность сделать полное исследование её собственного тела. У неё было время. У неё была репутация. У Лидии не было ничего из этого. У Лидии были роды, пособие, отец-уголовник в прошлом и прокурор, который смотрел на неё как на пойманную с поличным.
Аномалия была одна и та же. Биологически идентичная. Социально — это были две разные истории.
Об истории Карен Киган узнали случайно.
Адвокат Лидии, Алан Тинделл, которого она к тому моменту уже наняла, продав почти всё, что можно было продать, наткнулся на статью медицинского журнала от 16 мая 2002 года. В статье описывался случай женщины из Бостона по имени Карен Киган, у которой ДНК не совпадала с ДНК её собственных детей, и врачи сумели доказать, что женщина является носителем редчайшего состояния, называющегося химеризмом.
Чтобы стало понятно, что произошло, потребуется обратиться к медицине. Коротко.
Иногда на самой ранней стадии беременности начинают развиваться не один, а два зародыша. В обычной истории из этого могли бы получиться двое детей. Но в редких случаях эти два микроскопических начала жизни не расходятся дальше, а сливаются в один эмбрион. Но внутри этого одного эмбриона остаются две линии клеток. Не «две личности» и не «двойная ДНК» в каждой клетке, а два разных генетических профиля, разложенных по тканям тела неравномерно. В крови может быть один профиль. В слизистой щеки — тот же. В коже — снова он. А где-нибудь в другой ткани, которую никто никогда не проверял, может прятаться второй.
Иногда химеризм заметен: необычной пигментацией кожи, странными результатами анализа крови, нарушениями полового развития. Но чаще не видно ничего. Человек живёт обычную жизнь. И, скорее всего, никогда не узнаёт, что его тело собрано не из одной генетической истории, а из двух.
У матери Лидии при беременности, судя по всему, произошло именно это. На самой ранней стадии развития было два зародыша. Второй эмбрион не исчез, его клетки стали частью тела Лидии. И когда Лидия выросла, именно эта скрытая клеточная линия оказалась связана с её репродуктивной системой. Поэтому дети, которых она выносила и родила, по стандартному анализу крови и мазку со щеки были по анализам не её детьми. Они были детьми той части девушки, которую обычный тест просто не видел.
Врачи, изучавшие случай Карен Киган, согласились изучить и случай Лидии. Они уже умели искать. У Карен Киган второй генетический профиль нашли в щитовидной железе, после того как несколько месяцев врачи перебирали ткани её тела одну за другой. У Лидии искали так же: в крови, в волосах, в эпителии щеки. Не находили.
Параллельно её адвокат сделал то, до чего не додумался суд. Он попросил протестировать ДНК матери Лидии и её братьев. И вот здесь, в семейной линии, всё сложилось. ДНК детей содержала маркеры, которые передавались только по линии её родителей. Бабушка детей была биологической бабушкой, без оговорок. А значит, между ней и её внуками был кто-то, какая-то женщина, передавшая им половину этого набора. Этой женщиной могла быть только Лидия. Никого другого в этой цепочке не существовало.
В ткани шейки матки, взятой во время очередного обследования, нашли наконец то, что искали: два набора ДНК.
Итоги дела
Когда судья читал заключение в зале суда, Лидия плакала. Он признал, что ошибался, когда усомнился в ней. И еще добавил, что не может перестать думать о других людях, которым он за годы работы отказывал в отцовстве, потому что ДНК не совпадала. Скольким мужчинам он за двадцать лет на скамье запретил видеться с детьми. Сколько из них могли быть такими же.
После судебного процесса Лидия пыталась вернуть обычную жизни. Дети остались с ней. Джейми, отец детей, тоже прошёл через эту историю рядом.
Карен Киган, которая никогда не встречалась с Лидией лично, как-то сказала в интервью: «Химер, как мы, по миру наверняка много. Просто у них не было повода об этом узнать. У большинства такого повода не будет никогда».
Стоит на минуту задуматься, что это означает.
ДНК-экспертиза — одно из самых сильных доказательств, которые есть у современной криминалистики. Она помогает находить преступников. Она же помогает освобождать людей, которых когда-то осудили ошибочно. Анализ крови с места преступления, мазок изо рта подозреваемого, совпадение или несовпадение — и судьба человека зависит от этих процентов.
Случай Лидии не единственный. Повезло, что в медицинской литературе уже существовала женщина, которой ДНК-тест тоже отказал в материнстве. Позже появились и другие случаи: мужчины, которых тесты исключали как отцов собственных детей. Дети, чьи анализы выглядели как лабораторная ошибка. Эмбрионы, в которых обнаруживали две генетические линии ещё до рождения. Это не отменяет ДНК-экспертизу. Но делает с ней то, чего правосудие не любит больше всего: добавляет исключение.