Регина получила на работе премию восемьдесят тысяч, которых как раз хватало на ремонт в комнате дочери. Но свекровь, живущая с ними уже три года, потребовала отдать эти деньги на долги младшего сына. Тогда Регина достала тетрадь, в которой записывала каждый рубль, потраченный на содержание родственницы... История о том, сколько на самом деле стоит семейная помощь и как один разговор может расставить всё по местам.
Регина узнала о премии в четверг, перед обедом. Восемьдесят тысяч. На экране рабочего компьютера мигнуло уведомление из бухгалтерии, и главное, о чём она подумала, было тёмное пятно на стене в комнате дочери.
Автомат на первом этаже склада выдавал мутноватый американо за сорок рублей. Регина стояла, грела ладони о пластиковый стаканчик, слушала гул кондиционера и думала не о деньгах, а о детской. Обои в комнате Лизы держались на честном слове с прошлого лета. В углу у окна проступало тёмное пятно, которое дочь прозвала «динозавром». Сначала шутили. Потом пятно расползлось до батареи, и шутки кончились.
Регина обещала: к осени сделаем ремонт. Осень была через четыре месяца.
Восемьдесят тысяч. Хватит на обои, шпаклёвку, краску для потолка и новый светильник. Может, даже на письменный стол, если поймать скидку.
На складе загудел погрузчик, кто-то крикнул «левее!», и Регина вернулась к монитору. Она работала логистом в транспортной компании шесть лет, знала наизусть каждый маршрут от Люберец до Нижнего Новгорода и могла рассчитать загрузку фуры быстрее, чем программа. За это и дали премию. До конца смены оставалось три часа.
Дома, в перепланированной евротрешке на третьем этаже панельного дома, её ждали трое: десятилетняя Лиза, муж Тимур и свекровь Валентина Егоровна.
Квартиру они с Тимуром взяли в ипотеку семь лет назад, когда Лизе было три. Каждый месяц по тридцать четыре тысячи, ещё шесть лет до конца. Тогда казалось, все хорошо, но никто не предполагал, что через четыре года к ним переедет мать Тимура.
Валентина Егоровна продала свою однокомнатную в Балашихе три года назад. Два миллиона четыреста тысяч получила, подписала бумаги, забрала вещи. И все деньги, до рубля, отдала младшему сыну Борису. Борис открывал шиномонтаж. Обещал: через год верну с процентами, мама, ты не пожалеешь. Через год шиномонтаж закрылся, деньги растворились, как сахар в кипятке. Ни процентов, ни основной суммы. А Валентина Егоровна осталась без жилья.
Тимур тогда сказал: «Мама поживёт немного. Пока Борька не встанет на ноги». Регина кивнула.
Немного растянулось на три года.
Свекровь заняла их спальню. Регина с Тимуром переехали на раскладной диван в гостиную. Каждое утро складывать, каждый вечер раскладывать. Постельное бельё в шкафу за телевизором. Личная жизнь по расписанию, и то через раз, потому что диван скрипит, а стены в панельном доме слышат всё.
Но Валентина Егоровна варила кашу на всех, забирала Лизу из школы, следила за уроками. Это было. Регина не отрицала.
И всё равно каждое утро, складывая одеяло, она чувствовала, как что-то внутри сжимается. Не злость. Не обида. Что-то среднее, без названия. Ощущение, что ты гость в собственном доме.
Свекровь позвонила в пятницу, когда Регина разгружала фуру с архивом закрытого филиала. Коробки с бумагами, тяжёлые и пыльные, пахнущие чужим подвалом.
– Регина, ты когда дома будешь?
– К семи, Валентина Егоровна. Как обычно.
– Приходи пораньше. Разговор есть.
Голос был не просительный. Требовательный, с нажимом, как будто свекровь уже всё решила и осталось только поставить в известность.
Регина пришла в шесть сорок. На кухне пахло гречкой и жареным луком. Лиза сидела за столом, рисовала фломастерами мост через фантастическую реку. Валентина Егоровна стояла у плиты, вытянутая, в цветастом фартуке, с поджатыми губами. Тимура ещё не было.
– Садись, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Лиза, иди к себе.
– Ба, я не дорисовала!
– Потом дорисуешь. Иди.
Лиза посмотрела на мать. Регина кивнула. Дочь сгребла фломастеры в кучу и вышла, волоча ноги по линолеуму.
Валентина Егоровна села на противоположной стороне, положила ладони на стол. Пальцы крупные, с припухшими суставами.
– Мне Борис звонил. У него долг. Серьёзный. Ему грозят.
– Кто грозит?
– Кредиторы. Он брал у людей на дело.
Регина молча ждала. Уже догадываясь, что будет дальше.
– Нужно двести тысяч. Сто он найдёт сам. А сто... – Свекровь посмотрела Регине в глаза. – Я знаю, что тебе премию дали. Тимур говорил.
Регина накрутила прядь за ухом на палец и медленно отпустила.
– Валентина Егоровна, это моя рабочая премия. Её начислили за конкретную работу.
– Я тебе объясняю, – свекровь чуть повысила голос, – Борису плохо. Ему люди угрожают. Ты что, хочешь, чтобы с ним что-то случилось?
Слово «хочешь» повисло между ними. Не вопрос. Обвинение.
– Восемьдесят тысяч – это деньги на ремонт Лизиной комнаты. Я обещала ей к осени.
– Ремонт подождёт. Ребёнку десять лет, она не без обоев живёт. А Борис – живой человек.
Свекровь стукнула ладонью по столу. Один раз, твёрдо, как ставят печать на документе.
Регина встала, налила себе воды из-под фильтра, выпила стоя, повернувшись к окну. Во дворе мальчишка катался на самокате вокруг клумбы, колёса стучали по бордюру.
– Я подумаю, – сказала она.
– Думай быстрее. У Бориса срок до вторника.
Тимур пришёл в восемь. От него пахло металлом и табачным дымом. Обещал бросить в январе, продержался до марта. Регина услышала из кухни, как он снимает ботинки в прихожей, как шуршит курткой, как кряхтит, наклоняясь к нижней полке.
Она подождала, пока он поест. Гречка, котлета, чай с двумя ложками сахара. Валентина Егоровна к тому времени ушла в спальню и включила телевизор. Через стену бубнило что-то про недвижимость и процентные ставки.
– Тимур.
– М?
– Твоя мама попросила мою премию. Для Бориса.
Он поставил чашку. Пальцы не отпустили ручку.
– Она мне говорила.
– Когда?
– Вчера вечером, пока ты в душе была.
Регина опустилась на табуретку. Так, он знал. Знал целые сутки и молчал. Утром варил Лизе кашу, целовал Регину в макушку, уходил на работу. И ни слова.
– Что ты ей сказал?
– Что с тобой поговорю.
– А сам что думаешь?
Он не поднимал глаз. Левая рука лежала на колене, пальцы медленно сжимались и разжимались, как будто он мял что-то невидимое.
– Тимур, это восемьдесят тысяч. Я их заработала. Я планировала ремонт в Лизиной комнате. Там обои отходят, в углу сырость. Я обещала ребёнку.
– Я знаю.
– Тогда почему молчишь?
– Потому что это мама. И Борька мой брат. Он по-настоящему попал.
Регина закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Открыла.
– Борис взрослый мужчина. Тридцать три года. Три года назад он взял у матери два с лишним миллиона и прогорел. Теперь занимает у знакомых и снова не отдаёт. Это не беда, Тимур. Это привычка.
– Он мой брат.
– А Лиза – твоя дочь. И ей через два года в среднюю школу. Мне хотелось бы, чтобы она жила в нормальной комнате, а не рядом с плесенью.
Тимур встал, подошёл к раковине, открутил кран, набрал воды в ладони и плеснул себе в лицо. Потом стоял, упираясь руками в край мойки, и молчал. Вода стекала с подбородка на футболку.
– Давай так, – сказал он – Я с Борькой поговорю. Узнаю, что за долг. Может, мама преувеличивает.
– Давай.
– Только не ругайся с ней, ладно? Она нервничает.
– Я не ругаюсь. Я вообще ничего не сказала, кроме «подумаю».
Тимур кивнул и вышел. Через минуту в ванной зашумела вода.
Регина осталась одна. Из спальни доносился голос телеведущего, там кто-то рассуждал о ставках по ипотеке. За стеной, в детской, Лиза что-то напевала. Между этими звуками, в паузах, была тишина. Регина сидела и слушала её, а на душе был осадок.
Потом достала телефон, открыла калькулятор и начала считать.
****
В субботу Тимур уехал к брату. Вернулся к обеду, хмурый, в волосах опять табачный дым.
Лиза гуляла во дворе. Валентина Егоровна прилегла отдохнуть после обеда. Регина была на кухне.
– Ну? – спросила она.
– Долг есть. Сто семьдесят тысяч. Занимал у знакомого, Коляна, на перепродажу автозапчастей. Дело не выгорело. Колян дал срок до конца месяца.
– Не до вторника?
– Мама приукрасила. Конец июня.
Конечно. Валентина Егоровна всегда так: сначала катастрофа, потом, если копнуть, обычная неприятность. Сначала «грозят», а потом выясняется, что знакомый просто звонит и напоминает.
– Борис может хоть часть сам отдать?
– Говорит, тысяч шестьдесят наскребёт. Может, семьдесят. Продаёт что-то из инструмента.
– Значит, не хватает ста. Не двухсот, как мама сказала.
– Да.
Регина протёрла стол тряпкой. Стол был чистый, но руки требовали занятия.
– Тимур. Три года назад твоя мама продала квартиру. Единственную. Отдала всё Борису. Квартиры нет. Денег нет. Борис снова в долгах. И за деньгами приходят к нам.
– Я знаю.
– Ты всегда знаешь. Но ничего не делаешь.
Он не ответил. Посмотрел в окно, где на балконе соседнего дома сушилось бельё.
– Ладно, – сказала Регина. – Я не отдам восемьдесят тысяч. Это не обсуждается.
– Хорошо. Я маме скажу.
– Нет. Я сама скажу. Когда буду готова.
Тимур посмотрел на неё. Не спросил, что значит «когда буду готова». Наверное, побоялся ответа.
Вечером позвонил Борис. Сам. Номер высветился незнакомый: он менял симки каждые полгода, и Регина давно перестала сохранять его контакт.
– Регин, привет. Это Боря.
– Здравствуй.
– Слушай, мне мама рассказала, что она с тобой говорила. Я хотел... ну, извиниться. Мне неловко, правда.
Голос торопливый, виноватый. Три года назад он точно так же говорил «мне неловко», когда забирал у матери деньги от проданной квартиры. Слова были те же, интонация та же. Только сумма другая.
– Борис, сколько ты конкретно должен?
– Сто семьдесят. Ну, может сто шестьдесят пять, если Колян чуть скинет.
– А сколько сам можешь?
– Тысяч шестьдесят. Продаю кое-что.
– То есть не хватает ста. Не двухсот, как мама говорит.
Пауза.
– Да. Мама волнуется. Она... добавила. Для убедительности.
– Борис, я не дам денег. У меня ипотека, ребёнок и ремонт, который я обещала дочери.
– Понимаю, Регин. Правда понимаю. Просто мама...
– Мама тебе отдала два миллиона четыреста тысяч. Три года назад. Это была её квартира. Единственное жильё. И она до сих пор живёт у нас, в нашей спальне. Ты это помнишь?
– Помню, – тихо сказал он.
– Тогда решай свои проблемы сам. Как взрослый человек. Тебе тридцать три.
Она нажала отбой. Руки не дрожали. Но в горле стояло что-то кислое и тягучее, как после слишком горячего чая, который глотнул не подумав.
В воскресенье Регина достала тетрадку.
Обычная тетрадь в клетку, сорок восемь листов, синяя обложка. Она завела её в январе, когда после новогодних праздников впервые села и посчитала, сколько уходит на содержание свекрови. Не из жадности и не из мести. Из ощущения, что цифры давно перестали сходиться, а она боится это увидеть.
Первую запись сделала пятого января. Просто выписала чеки за декабрь. Творог, масло, мясо с рынка, такси до Балашихи и обратно, новые тапочки, лекарства. Получилось четырнадцать тысяч за один месяц. Она пересчитала, подумала, что ошиблась. Не ошиблась.
В феврале начала записывать коммуналку. С тех пор, как Валентина Егоровна переехала, счёт за воду вырос на тысячу двести в месяц. Электричество прибавило восемьсот: телевизор работал с семи утра до одиннадцати вечера. Газ, плюс четыреста: свекровь готовила каждый день, основательно, по два блюда. Первый год, правда, было поменьше: привыкала, смотрела телевизор не весь день, готовила реже. Но постепенно набрало обороты.
Продукты. Валентина Егоровна не ела дешёвое. Не из каприза, а по убеждению: творог только девятипроцентный, масло «Вологодское», мясо только с рынка. Регина уважала это. Но разница набегала. Восемь тысяч в месяц сверх прежнего бюджета, иногда девять.
Лекарства. Четыре препарата ежедневно: два по рецепту, два свекровь назначила себе сама после передачи о здоровье. Рецептурные покупала Регина. Около трёх тысяч в месяц.
Одежда, мелочи, поездки к подруге Нине в Балашиху на такси, потому что в автобусе «давят и нечем дышать». Ещё две-три тысячи, хотя первый год свекровь ездила реже и обходилась малым.
Регина сидела за кухонным столом, пока Лиза смотрела мультики, а Тимур ходил в магазин. Открыла последнюю заполненную страницу, дописала майские траты. Взяла калькулятор.
Сложила. За тридцать шесть месяцев набежало. Записала итог красной ручкой и обвела.
Пятьсот двадцать восемь тысяч рублей.
Примерно столько стоило содержание свекрови за три года. Без учёта того, что они с Тимуром лишились спальни. Без учёта нервов. Без учёта того, что Регина три года готовила на кухне по очереди со свекровью, потому что одновременно две женщины в шести квадратных метрах не помещаются.
Она смотрела на цифру и не чувствовала ни злости, ни торжества. Усталость. И ясность. Такую ясность, какая бывает, когда долго щуришься на размытую вывеску, а потом надеваешь очки.
Сфотографировала страницу на телефон. Закрыла записи и убрала в ящик комода, под стопку полотенец.
Вечером зашла к Лизе в комнату. Присела на край кровати. Провела пальцем по обоям. Шершавые, в мелкий цветочек, выцветший до неузнаваемости. А в углу у окна «динозавр» дорос до батареи и выглядел уже не смешно.
– Мам, а когда мы будем ремонт делать? – спросила Лиза, не поднимая головы от задачи по математике.
– Скоро, Лиз. Обещаю.
– Ты уже говорила «скоро». Два раза.
Регина погладила дочь по макушке. Волосы пахли клубничным шампунем, который Лиза выбрала сама, долго стоя перед полкой в магазине.
– В этот раз точно.
Она вышла из детской и постояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. Из кухни тянуло корицей и яблоками. Валентина Егоровна пекла шарлотку. Запах был тёплый и домашний. Если бы кто-то зашёл с улицы, подумал бы: счастливая семья. Бабушка печёт, внучка учит уроки, всё как надо.
Понедельник прошёл тихо. Подозрительно тихо.
Свекровь не поднимала тему. Готовила, убирала, забрала Лизу из школы, как обычно. За ужином рассказывала, что видела на рынке хорошую черешню, но дорогую, четыреста рублей за кило. Регина слушала и кивала, нарезая хлеб.
Тимур пришёл с работы раньше обычного. Принёс Лизе шоколадку, Регине пакет с продуктами. Без просьбы.
– Я купил творог. Девятипроцентный. И масло то самое.
Она посмотрела на пакет. Потом на мужа. Лицо виноватое и чуть испуганное, как у ребёнка, который разбил вазу и несёт осколки показать.
– Спасибо, – сказала она.
За ужином было почти нормально. Лиза рассказывала про школьный спектакль, в котором ей дали роль дуба. «Не простого дерева, а дуба! Это самая важная роль!» Валентина Егоровна помыла посуду сама, не дожидаясь невестки. Тимур дважды спросил Регину, как прошёл день. Он никогда не спрашивал раньше.
На работе Регина провела весь день за маршрутами: перестраивала логистику для нового клиента из Тулы. Монитор, таблицы, звонки водителям. Руки делали привычное, а мысль не отпускала: записи в комоде. Вопрос, который она задавала себе с января: когда показать? И стоит ли вообще.
Перед сном, на раскладном диване, Тимур повернулся к ней.
– Я ей сказал, что мы не дадим.
– Когда?
– Днём. Позвонил с работы.
Регина приподнялась на локте.
– И как она?
– Расстроилась. Но вроде поняла. Сказала: «Ладно, ладно, я сама что-нибудь придумаю». Знаешь, таким голосом.
– Знаю.
Голос, после которого три дня молчание и поджатые губы. За три года Регина выучила этот голос наизусть.
Она положила руку мужу на плечо. Мышцы под футболкой были каменные.
– Спасибо, что поговорил.
– Она моя мать. Но ты моя жена. И Лизка наша дочь.
Он произнёс это тихо, не до конца твёрдо. Как будто проговаривал для себя, примеряя слова, проверяя, подходят ли к тому, что он на самом деле чувствует.
Регина не стала ничего добавлять. Легла рядом и закрыла глаза. Диван скрипнул, принимая её вес.
Ночью ей снилось, что динозавр на стене вырос и занял весь потолок. Не страшно. Просто душно.
Во вторник всё рухнуло.
Регина вернулась домой в семь. Лиза была у подруги через два дома, договорились, что заберёт к восьми. Тимур задерживался на объекте, обещал быть к девяти. На кухне сидела Валентина Егоровна. Одна. Без фартука, с прямой спиной и чашкой остывшего чая.
Регина поняла с порога: разговор не окончен.
– Садись, – сказала свекровь.
– Я постою.
– Как хочешь. – Валентина Егоровна сложила руки на груди. – Тимур мне позвонил вчера. Сказал, что вы решили не помогать. Я хочу поговорить с тобой отдельно. Без него.
Регина прислонилась к дверному косяку. Потянула прядь за ухом. Отпустила.
– Говорите.
– Я тебе объясняю, Регина. Борис – мой сын. Младший. Он не справляется. Ему нужна помощь. Вы – семья. А семья помогает.
– Мы помогаем. Уже три года помогаем. Вам.
– Мне? – Свекровь вскинула подбородок. – Я вам помогаю. Готовлю, стираю, Лизу из школы забираю, уроки с ней делаю, пирог пеку. Ты думаешь, это бесплатно?
Внутри что-то натянулось. Не лопнуло. Замерло на самом краю.
– Валентина Егоровна, давайте посчитаем.
– Что посчитаем?
– Всё.
Регина вышла из кухни. В коридоре открыла ящик комода, вытянула синюю тетрадку из-под стопки полотенец. Вернулась и положила на стол, раскрыв на последней странице.
– Я веду записи с января. Вот траты за три года, пока вы живёте с нами.
Она не повысила голос. Наоборот, заговорила тише, чем обычно. Почти шёпотом. Но каждое слово ложилось отдельно, как монета на прилавок.
– Коммуналка. Разница за три года: семьдесят три тысячи рублей. Я пересчитала по квитанциям.
Свекровь не шевелилась.
– Продукты сверх нашего обычного бюджета: двести восемьдесят восемь тысяч. Ваш творог, ваше масло, ваше мясо с рынка. Я не жалуюсь. Я записывала.
За окном кто-то запарковался, хлопнула дверца машины.
– Лекарства. Четыре препарата каждый день, два из них покупаю я. За три года набежало около ста восьми тысяч. Одежда, такси до Балашихи, мелочи по дому – пятьдесят девять тысяч.
Регина положила палец на цифру, обведённую красным.
– Итого пятьсот двадцать восемь тысяч рублей. За три года. Без учёта того, что мы с Тимуром спим на диване, потому что спальню отдали вам.
Валентина Егоровна смотрела на раскрытую страницу, не моргая. Её рука медленно поднялась и легла на край листа, но не перевернула. Так и осталась лежать, пальцы чуть согнуты, как будто хотели что-то удержать и не смогли.
– Ты считала? – произнесла она. – Ты меня... считала?
Голос был тихий. Не возмущённый. Растерянный. Как будто кто-то сказал ей вещь, которую она понимала, но не ожидала услышать вслух.
– Нет. Я считала свой бюджет. Потому что он трещит. У нас ипотека тридцать четыре тысячи в месяц. У нас десятилетняя дочь. У Лизы в комнате обои отклеиваются и пятно сырости размером с подушку. Я полгода откладываю ремонт, потому что деньги уходят. Каждый месяц уходят. И когда вы приходите и говорите: «Отдай свою премию Борису», я хочу, чтобы вы видели картину целиком.
– Я не просила тебя тратить на меня...
– Вы живёте с нами, Валентина Егоровна. Едите с нами, пользуетесь нашей водой, нашим электричеством. Вы сами продали квартиру и отдали деньги Борису. Это был ваш выбор. Я его не обсуждаю. Но последствия этого выбора – мои. И Тимура. И Лизы. Каждый день, вот уже три года.
Свекровь отодвинула записи. Встала. Подошла к окну. Стояла, глядя на двор, и молчала. Спина по-прежнему прямая, но плечи опустились, как будто из них вынули что-то, что держало их ровно все эти годы.
Регина не двигалась. Ждала.
Прошла минута. Ещё одна. Из подъезда донёсся хлопок двери, кто-то вывел собаку. За окном зашумел дождь, мелкий, частый, летний.
– Я не думала, что столько, – сказала Валентина Егоровна, не оборачиваясь.
– Теперь знаете.
– И что ты хочешь? Чтобы я ушла?
Регина сглотнула. Горло пересохло.
– Нет. Я не хочу, чтобы вы уходили. Лиза вас любит. Тимур вас любит. Вы – часть этой семьи. Но я хочу, чтобы вы перестали требовать с меня деньги для Бориса. Премия моя. Я её заработала за полгода. Она пойдёт на ремонт комнаты вашей внучки. А Борис пусть решает свои дела сам. Ему тридцать три года, Валентина Егоровна. Пора.
Свекровь обернулась. Глаза красные, но сухие.
– Ты жёсткая, Регина.
– Я уставшая. Это разные вещи.
В прихожей щёлкнул замок. Тимур. Он вошёл на кухню, увидел тетрадку на столе, мать у окна, жену у дверного косяка. Остановился на пороге. Рука с ключами повисла в воздухе.
– Что случилось?
Валентина Егоровна ничего не ответила. Прошла мимо сына, не глядя, и ушла в спальню. Дверь закрылась тихо. Без хлопка. Это было хуже, чем хлопок.
Тимур посмотрел на раскрытые записи. Потом на Регину.
– Это что?
– Расходы. За три года. Садись.
Он сел. Листал молча, страницу за страницей. Январь, февраль, март: чеки и суммы, аккуратный почерк, столбики цифр, подчёркнутые итоги. Левая рука сползла с колена на край стула и вцепилась в сиденье. Когда дошёл до последней страницы и увидел красную обведённую цифру, долго смотрел на неё, не шевелясь.
– Пятьсот двадцать восемь? – переспросил он.
– Где-то так. Может, чуть больше. Я не записывала каждую мелочь.
– Почему ты мне раньше не показала?
– Потому что ты всегда просил «не ссориться с мамой». Вот я и не ссорилась. Считала.
Тимур закрыл тетрадку. Положил обе ладони на синюю обложку, как кладут руки на что-то, что нужно удержать на месте.
Молчал долго. За окном дождь стучал по жестяному отливу ровно и бесперебойно. Кухня пахла остывшим чаем и корицей от вчерашней шарлотки.
– Я позвоню Борьке, – сказал он. – Скажу, чтобы разбирался сам. И ещё скажу, что маме он должен больше, чем любому Коляну.
– Хорошо.
– И ремонт в Лизиной комнате мы сделаем. В августе. Вместе.
Регина села рядом. Не обняла. Не коснулась. Просто села.
Часы на стене показывали без четверти десять. Обычный вечер. Обычный вторник. Но что-то сдвинулось. Незаметно, как стрелка на циферблате: не видишь, как она двигается, а время уже другое.
Среда началась иначе.
Валентина Егоровна приготовила завтрак: каша, чай, бутерброд с сыром для Лизы. Но за столом молчала. Не демонстративно и не обиженно. Задумчиво. Как будто пережёвывала что-то помимо каши.
Регина застёгивала Лизе рюкзак, когда свекровь вдруг сказала:
– Я Борису позвонила утром. Сказала, чтобы больше не звонил сюда по деньгам. Что он уже и так много у меня забрал.
Регина не повернулась сразу. Дала себе три секунды. Застегнула молнию до конца.
– Хорошо, – ответила она.
– И ещё. Я могу помогать с оплатой. У меня пенсия. Небольшая, но десять тысяч в месяц могу откладывать на общие расходы. На коммуналку, на продукты.
Регина обернулась. Свекровь сидела прямо, как всегда. Но смотрела не командирским взглядом, а чуть ниже, в сторону, на солонку. Как будто прямой взгляд давался ей тяжелее обычного.
– Мы поговорим об этом вечером. Втроём.
– Втроём, – повторила Валентина Егоровна.
Слово далось ей нелегко, губы сжались на секунду. Но она его произнесла.
Лиза крутилась в прихожей, завязывая кроссовки.
– Мам, а можно я после школы к Даше зайду?
– Можно. Только бабушке позвони, когда выходить будешь.
– Ладно.
Лиза чмокнула мать в щёку и выскочила за дверь. Рюкзак подпрыгивал на её спине. Регина смотрела ей вслед через окно подъезда: маленькая фигурка пересекла двор, обогнула клумбу и свернула за угол.
На работе она перевела пятнадцать тысяч с зарплатной карты на отдельный счёт с пометкой «ремонт Лиза». Остальное оставила пока. До августа было время. Можно успеть выбрать обои вместе с дочерью. Лиза наверняка захочет что-нибудь с космосом или кошками.
В обед позвонил Тимур.
– Борька нашёл подработку. Грузчиком на продуктовом складе. Говорит, за два месяца закроет долг.
– Посмотрим.
– Да. Посмотрим.
Он помолчал. Потом добавил тихо:
– Спасибо, что не промолчала. Я бы ещё год молчал. Или два.
Регина убрала телефон. Допила мутноватый американо из автомата, сорок рублей, как всегда. Вышла на минуту к въезду на склад, подышать. Июнь, четыре часа дня. Воздух тёплый и влажный после вчерашнего дождя, пахнет мокрым асфальтом и чуть-чуть бензином от стоящих фур.
Из кармана куртки выглядывал фломастер. Фиолетовый, Лизин, забытый утром в прихожей. Регина повертела его в пальцах и убрала обратно. Вечером надо вернуть.
В детской ждал динозавр. Но дни его были сочтены.
А вы сталкивались с таким, когда родня считает ваши деньги своими? Напишите в комментариях, мне правда интересно ваше мнение. И подписывайтесь на канал, здесь всегда есть истории, в которых вы узнаете себя.