Хайдар поставил передо мной третью рюмку. Я понял, что расскажу все. За окном кафе «Березка» шел дождь. Самара в сентябре всегда такая: серое небо, мокрый трамвай, фонарь, который зажигают раньше времени. На столе остывали эчпочмаки и миска лапши с гусятиной.
Шамиля схоронили в одиннадцать утра, к двум мы уже сидели здесь, на Полевой. Народу пришло восемь человек: жена его, сестра, двое мужиков с металлобазы, племянник из Бугульмы и я. Тагиров по матери, как Шамиль. Хайдару девятнадцать.
— Дядя Илья, — сказал он, — расскажите про дядю.
Я посмотрел на свою рюмку. Водка стояла ровно, стекло запотело. У меня дрожала правая рука. Не вся, только мизинец. Он у меня плохо гнется еще с восемьдесят шестого, и когда волнуюсь, живет отдельно. Ответил не сразу.
— Про дядю отдельно не получится, — сказал я. — Он у меня внутри всей истории.
Хайдар не понял. Он молодой, учится в Казани на ветеринара и знает про дядю только то, что тот воевал и работал на металлобазе. Шамиль о себе не рассказывал, особенно молодым. Я отпил. Закусывать не стал. На столе лежал кусок черного хлеба, но я знал: если закушу, перестану говорить.
— Слушай, — сказал я. — Тогда начну с того дня, когда я пришел на эту самую металлобазу. 19 сентября 95-го. Завод «Металлист». Промзона на Безымянке. Шел дождь, как сейчас. И я ничего не ел с утра.
Хайдар поставил локти на стол. Лапша перед ним остыла окончательно.
***
В январе того же года я заложил часы. Летные, штурманские, с секундной стрелкой и арретиром. Их выдали мне в 78-м, перед первым самостоятельным. На обратной стороне корпуса было выгравировано: «Сорокин Илья Юрьевич». За часы в ломбарде на Ленинградской дали 85 тысяч. Хватило на муку, сахар, 2 килограмма гречки и початую банку растительного масла. Юлия вечером ничего не сказала. Только посмотрела на мое запястье и отвернулась к плите.
К сентябрю гречка кончилась. Я в то лето пробовал разное: грузил вагоны на товарных станциях, неделю стоял на стройке, разносил какие-то рекламные листовки около Дома офицеров. Платили в конце дня в руку. Иногда не платили совсем. Один раз меня позвал к себе в гараж сосед по подъезду и предложил красить кузов «Москвича». Я красил два дня. На третий он сказал, что денег у него нет, но есть бутылка коньяка. Я взял бутылку, отдал ее жене, и она убрала ее в сервант.
— На Новый год, — сказала Юлия, — если доживем.
Это была самая длинная фраза, которую она сказала за ту неделю. Сын у нас родился в 87-м. Зовут Егор. В 95-м ему было 8. Ходил во второй класс школы на улице Промышленности. Сама школа стояла в трех трамвайных остановках от нас, и я водил его утром, потому что Юлия уходила на работу первая. У нее после 93-го сменилось три места. Сначала музыкальная школа на улице Свободы, потом обычное общеобразовательное, потом частный детский клуб, который продержался полгода. К сентябрю 95-го она снова работала в той же школе на Промышленности, учила детей петь в актовом зале без отопления. Зарплату давали раз в полтора месяца, обычно частями, иногда коробкой конфет вместо части суммы.
Я перестал бриться каждый день к маю. Утром 19 сентября я съел четыре ложки гречневой каши без масла, потому что масла уже не было, и пошел на трамвай. На мне была старая летная куртка, в которой я еще ходил на полеты в 88-м. Кожа в трех местах потерлась до серого. Под курткой свитер, серый, тонкий, бабушкин, на вырост. Я ему был как раз. Карман с правой стороны был продран, и я знал об этом, поэтому деньги, если они были, всегда держал в левом.
Трамвай шел до Безымянки сорок минут. Я смотрел в окно и считал бывшие свои объекты: завод «Прогресс», завод имени Масленникова. Дальше пошли заборы, заборы и заборы. Куйбышевская промзона тянулась километрами. Где-то там, за этими заборами, жил весь город, который кормил страну ракетами, подшипниками и алюминиевой посудой. Сейчас многое стояло. На воротах висели цепи, иногда без замков, потому что красть уже было нечего. Я вышел на остановке «Победа» и пошел искать «Металлист».
«Металлист» оказался не одним заводом, а целым кустом. Я долго бродил между заборами, спрашивая у редких прохожих. Наконец, один мужик в синей робе показал мне рукой на дальний проезд.
— Тебя на металлобазу или в цех?
— На базу. Грузчиком. Если возьмут.
Он посмотрел на мои руки. Я держал их в карманах, как привык, чтобы не показывать мизинец и ожог на правой кисти. Ожог у меня от струи горящего топлива. 86-й год. Провинция Заболь. Вынужденная посадка после попадания. Кожа на тыльной стороне ладони стянута к мизинцу до сих пор. На медкомиссиях я этой рукой обычно не двигал.
— Возьмут, — сказал мужик. — У них там сегодня двое не вышли.
Я пошел по проезду. Слева тянулся длинный ангар, справа — складские площадки с навесами. Под одним навесом стояли металлические балки, сваренные в стопки. Под другим лежали трубы. Между навесами проехал грузовой ЗИЛ с кузовом, полным арматуры, и водитель посмотрел на меня сквозь грязное стекло. Запах ударил у самой проходной. Ни металла, ни машинного масла. Керосин. Тяжелый, сладковатый, узнаваемый. Авиационное топливо ТС-1. Так пахнет летом в Кандагаре, когда разогреваются турбины и от них идет волна над бетоном.
Я остановился. Простоял секунд пять. Потом увидел, что у второго ангара какой-то парень переливает из канистры в железную бочку, и у канистры сорван верх. Он лил неаккуратно, и капли падали на бетон.
— Эй! — сказал я. — Это же не солярка!
Парень поднял голову.
— Какая разница? — сказал он. — Жгутся одинаково.
Тут из-за бочки вышел человек. Я узнал его сразу. Не по лицу. Лицо у него обветрилось и постарело, а по тому, как он держал левое плечо. Левое у него ниже правого с 85-го, после осколочного. Шамиль Тагиров, прапорщик технической службы, борттехник звена. Шамиль, Кандагарский авиаполк, три командировки. Награжден за провод вертолета на одном двигателе через перевал. На нем была серая телогрейка и кепка с козырьком, надломленным посередине. В нагрудном кармане телогрейки торчал угол сложенной карты. Картон, наклеенный на ткань, угол потертый. Я и эту карту знал.
Шамиль смотрел на меня молча, долго. Парень с канистрой посмотрел на нас обоих и решил, что мешать не надо. Ушел за ангар.
— Винт, — сказал Шамиль.
— Здравствуй, Шамиль.
— Винт, — повторил он, как будто проверял. — Капитан Сорокин, командир первого экипажа. Тебя ж списали в 92-м.
— Расформировали, — сказал я. — Не списали.
Он подошел ближе, посмотрел на меня снизу вверх: на воротник куртки, на руки в карманах, на ботинки. Ботинки у меня были осенние, прошитые в двух местах суровой ниткой. Шамиль все увидел.
— Достым, — сказал он тихо. — Ты зачем сюда пришел?
— Работу искать.
— Какую?
— Любую.
Шамиль молча взял меня за рукав и потянул в сторону от навеса. Мы прошли мимо стопки балок, мимо ржавого КРАЗа без колес и оказались у бытовки, обшитой жестью. Внутри пахло чаем, газом и старой курткой. На столе стоял электрический чайник со скрученным шнуром. Шамиль показал мне на табурет.
— Сядь.
Я сел. Табурет был железный, с фанерным сиденьем, которое прогнулось еще лет пять назад.
— Я тебя кормить буду, — сказал Шамиль.
А потом разговор. Он достал из тумбочки полбуханки белого, открыл банку шпрот и налил в железную кружку чай из термоса. Чай был крепкий, сладкий, с привкусом термоса. Я ел медленно. Не потому, что хотел растянуть, а потому что давно не ел при ком-то. Шамиль сидел напротив и не смотрел.
— Жена, дети есть? — спросил он, когда я доел.
— Жена, сын. Сыну восемь.
— Юлия?
Я удивился, что он помнит. Кивнул.
— В Дагаре ты ее фотку держал в шлемофоне, — сказал Шамиль. — Я однажды менял тебе радиостанцию и видел.
Я допил чай.
— Шамиль, — сказал я, — если тут есть работа, скажи, не тяни.
Шамиль помолчал, выпрямил левое плечо, так, как будто проверял, на месте ли осколок. Осколок у него был на месте.
— Работа есть, — сказал он. — Не на базе. На базе грузчиком тебя возьмут, я это организую за пять минут. Но грузчиком ты протянешь месяц, и Юлия твоя сама уйдет от тебя в декабре.
— Ты что предлагаешь?
— Я предлагаю поехать со мной к одному человеку. Сегодня. Прямо отсюда. Он тебя посмотрит и скажет.
— Кто человек?
Шамиль наклонился ближе. Карта в его кармане шевельнулась.
— Хороший человек, — сказал он. — Из наших. Десантура. Две командировки. Зовут Аркадий, по позывному «Чалый». У него своя бригада, не пугайся слова.
Я не испугался. Я уже понял, к чему он клонит. Понял еще на слове «бригада». И где-то в животе у меня сделалось тяжело и спокойно. Так бывает, когда машина начинает терять высоту, и ты понимаешь: все, что от тебя зависит, ты сейчас сделаешь сам. А остальное небо решит без тебя.
— Поедем, — сказал я.
Гараж Чалова стоял на улице Псковской, в кооперативе за хлебозаводом. Снаружи это был обычный двухэтажный бокс с зелеными воротами и номером 73, выведенным белой краской по зеленому. Внутри второй этаж был перестроен под что-то вроде кабинета. На полу лежал коричневый палас, у стены стоял дерматиновый диван, на котором валялась подушка с вышитым медведем. Стол был большой, канцелярский, с лампой на гнутой ножке. На столе телефон, кружка, пепельница. У окна на подоконнике стояли две гантели по 12 килограммов.
Чалый сидел за столом и смотрел в журнал «За рулем». Когда мы вошли, он поднял глаза и закрыл журнал не сразу. Сначала прочитал абзац, потом загнул угол страницы, потом закрыл. У него была лысая голова, нос дважды сломанный и тонкий золотой крест на черной суровой нитке. Глаза светло-карие, выпуклые, смотрят чуть в сторону. Когда я вошел, он посмотрел на мою куртку, на руки, на ботинки, на лицо. Пауза.
— Шамиль, кто это?
— Летчик, — сказал Шамиль. — Капитан, Кандагар, Ми-8. 312 вылетов. Две вынужденные. Я с ним два года в одном полку.
— 312, — повторил Чалый, как будто пробовал на вкус. — Это много.
— Это было, — сказал я.
Чалый посмотрел на меня внимательно.
— Сядь.
Я сел на дерматиновый диван, подушку с медведем сдвинул в сторону. Шамиль остался стоять у двери.
— Чем сейчас зарабатываешь? — спросил Чалый.
— Грузил вагоны, красил машины. Сейчас не зарабатываю. Жена — учительница музыки, школа на Промышленности. Ребенок — сын, восемь лет.
Чалый сложил пальцы в замок и хрустнул ими. Звук был сухой, отчетливый.
— Летчик нам не нужен, — сказал он. — Летчик нам никогда не понадобится. У нас тут не аэродром. Нам нужен человек, который не сорвется, который умеет ждать и не лезет вперед, и который уже видел кровь своими глазами, а не по телевизору.
Он замолчал и посмотрел на меня.
— Видел?
— Видел.
— Чью?
Я ответил так, как умел, по-уставному, без подробностей.
— Борттехник Мельников. Июль 85-го. Попадание из крупнокалиберного пулемета. Умер в воздухе. Стрелок Алиев. Февраль 86-го. Осколочная в шею. Свою тоже видел. В марте того же года, когда нас посадили принудительно у кишлака Сурхаган. Всех вытащили, кроме Мельникова.
Чалый молча слушал. Шамиль у двери смотрел в пол.
— Ладно, — сказал Чалый. — Решение принято. Дам тебе одно задание, простое. Завтра утром поедешь с одним нашим человеком в Тольятти. Возьмешь у него пакет, привезешь обратно сюда, в этот же гараж. Машина у вас будет «девятка», водитель Виктор. Ты сидишь рядом, молчишь, смотришь по сторонам. Если будет остановка, разговаривает Виктор. Ты при нем как сопровождение, по обстановке. Понятно?
— Понятно.
— За поездку 200 долларов, деньгами в рублях по сегодняшнему курсу. Понятно?
— Понятно.
— И еще одно.
Чалый перегнулся через стол. От него пахло одеколоном «Шипр» и табаком. Крест на нитке качнулся.
— Если ты сорвешься, — сказал он, — то Шамиль за тебя отвечает. Он тебя привел. Ты понял меня?
— Понял.
— Не понял. Скажи: «Есть».
Я перевел дыхание. У меня внутри что-то сдвинулось с того места, где стояло двадцать три года.
— Есть, — сказал я.
Чалый откинулся на спинку.
— Хорошо, Шамиль. Отведи его, объясни. Приедет завтра в шесть утра сюда. Чай, разговор, гараж, чай, разговор. Вот и весь прием на работу.
Шамиль кивнул, я встал. Когда мы спускались по железной лесенке вниз, Шамиль придержал меня за локоть и сказал тихо, чтобы Чалый не услышал.
— Достым, один совет. Никогда не садись спиной к окну. Никогда. Запомни.
Я запомнил. Домой я вернулся в седьмом часу. На лестнице пахло жареной картошкой из чужих квартир. У нас на третьем этаже на двери был замок, который я ставил сам три года назад. Кустарный, но крепкий. Я открыл, разулся в коридоре. Юлия вышла из кухни в фартуке, посмотрела на меня и поняла, что что-то изменилось. Она у меня вообще понимающая. Раньше мне это нравилось, потом стало мешать.
— Ты ел? — спросила она.
— Ел. Шамиля встретил.
— Какого Шамиля?
— Из полка, технаря. Помнишь, я про него рассказывал?
Юлия молча кивнула. Она помнила все, что я ей когда-либо рассказывал. У нее такая память.
— Где встретил?
— На металлобазе. Он там работает. И еще кое-где.
Юлия посмотрела на меня внимательнее. У нее карие глаза, темные, почти без зрачка в плохом освещении. На кухне горела одна лампочка из двух, вторую мы экономили.
— Илья, — сказала она, — если это плохое, ты мне не говори. Просто скажи, есть деньги или нет.
— Завтра будут.
— Сколько?
— Девятьсот тысяч с лишним. Может, больше.
Юлия медленно сняла фартук, положила его на табуретку, подошла к окну и встала спиной ко мне. За окном в сентябре уже темнело быстро, и я видел только ее силуэт.
— Тогда я не спрашиваю, — сказала она.
Я не двинулся. У меня в этот момент было ощущение, что я только что договорился о чем-то с человеком, который оказался моложе меня.
— Юля.
— Не надо, Илья, не объясняй. Ты сам знаешь, что мы дольше так не протянем. У Егора зимняя куртка маленькая, рукава по локоть. У него ботинки с дыркой. Мне в школе обещают зарплату с октября, но это все не та зарплата. Если ты что-то нашел, иди и делай, я не спрашиваю. Только об одном попрошу.
Она повернулась.
— Не приноси это домой. Никогда. Чтобы у нас в квартире этого не было. Ни оружия, ни вещей, ни разговоров. Когда выходишь оттуда, оставляешь там. Когда возвращаешься — ты муж и отец. Договорились?
— Договорились.
Она кивнула, ушла на кухню. Я постоял в коридоре, посмотрел на свою куртку, висящую на крючке. Под курткой лежали ботинки, прошитые суровой ниткой. Я подумал, что новые я смогу купить уже на следующей неделе. И от этой мысли мне стало стыдно так, как не было стыдно ни в Кандагаре, ни в 86-м, ни в один из тех дней, когда я хоронил знакомых.
Ночью я плохо спал. Под утро встал, прошел в кухню, налил воды. На кухонном столе лежал учебник Егора по природоведению. На обложке — «Олень и береза». Я долго смотрел на оленя. В пять сорок я начал собираться.
Виктор оказался коренастым парнем лет 30, лысоватым, в кожаной куртке и кепке-восьмиклинке. У него были цепкие руки и привычка постукивать пальцами по рулю в такт радио. Радио он включил на «Европу+». Из колонок шла какая-то английская песня про лето. Лето в этой песне было ярким, а у нас за лобовым стеклом на улице Псковской светало серым октябрьским светом.
— Тебя как звать? — спросил Виктор.
— Илья.
— А я Витя. Поехали.
Он завел «девятку» с третьего раза. Машина была белая, с тонировкой по кругу, со снятой задней полкой. На полу со стороны пассажира лежал коврик, заляпанный соляркой. Я сел, поставил ботинки аккуратно, чтобы не наступить на пятно. Мы выехали на Московское шоссе. Виктор всю дорогу до Тольятти молчал. Только один раз, уже за Красным Яром, сказал:
— Если на посту тормознут, сидишь и куришь.
— Я не курю.
— Тогда смотришь в окно.
— Понял.
Нас не тормознули. На посту у Курумоча гаишник с автоматом проводил нашу машину взглядом и ничего не сделал. Виктор сбросил газ перед постом, потом снова разогнался. Через 40 минут мы въехали в Тольятти. Я о Тольятти знал плохо, был там в последний раз в 88-м, на свадьбе у двоюродной сестры. Тогда город был чистый, новый, с длинными проспектами и большими деревьями. Сейчас я смотрел на те же проспекты, но вместо чистоты видел грязь по обочинам, ларьки, переоборудованные из железных будок, людей в спортивных костюмах у входа в магазин, вывески на кириллице, нарисованные с ошибками.
— Куда едем? — спросил я.
— К одному. Гаражи у «Лады». Ты пакет получишь, я подожду.
— Пакет от кого?
— А зачем тебе?
— Чтобы знать, кому говорить спасибо.
Виктор посмотрел на меня сбоку. У него были серо-стальные глаза, в которых не было ни любопытства, ни злости.
— Ты, я смотрю, новенький, — сказал он.
— Новенький.
— Тогда запомни. Спасибо в нашем деле не говорят. Деньги говорят. И все. Понял?
— Понял.
Виктор кивнул и больше до самых гаражей не открыл рта. В гаражном кооперативе «У Лады» нас ждал человек, которого Виктор называл просто Юра. Юра был высокий, худой, с очень белыми руками и черными волосами. Он вышел из бокса, посмотрел на нас, повел подбородком в мою сторону. Виктор сказал:
— Свой. От Чалова. Шамиля знаешь? Шамиль за него.
Юра услышал «Шамиль» и кивнул. Сходил в бокс и вынес оттуда плотный бумажный пакет, перетянутый скотчем. Размер примерно с книгу. Он отдал пакет мне. Я взял его обеими руками и почувствовал, что внутри тяжело и неровно, как будто там стопка пачек.
— Привет передавай, — сказал Юра.
— Передам, — сказал Виктор. — Мы поехали обратно.
На обратном пути Виктор начал говорить. Сначала про машины, про то, какая хорошая «девятка» восьмого года, какая плохая «девятка» девяносто третьего. Потом про футбол. Потом про какую-то девушку из Жигулевска. Я слушал и кивал. Иногда смотрел в зеркало заднего вида. Дорога позади нас была пустая. Я вез пакет на коленях. Один раз, уже в Самаре, у поворота на Гагарина, я положил руку на пакет, просто чтобы убедиться, что он на месте. Виктор увидел движение и усмехнулся.
— Не дрожи, — сказал он.
— Летчик, я не дрожу.
— Все дрожат в первый раз. Это не от страха. Это от понимания.
Я промолчал. К двум часам мы были у гаража на Псковской. Чалый сидел на том же месте, в том же положении, как будто и не вставал. Я положил пакет на стол. Чалый кивнул, не глядя на пакет. Открыл нижний ящик стола, достал стопку пятидесятирублевых купюр, перетянутую резинкой, и положил передо мной.
— Здесь рубли по курсу. Считай.
— Я не считал.
Я взял стопку, сунул ее в левый карман куртки, в тот, который не продран. Чалый посмотрел на это и сказал:
— Молодец, не считал, это сразу плюс.
Я ничего не ответил. Когда я вышел из гаража, на улице Псковской падал мелкий дождь. Я застегнул куртку, поднял воротник и пошел к остановке. В голове у меня было пусто, в животе тяжело. В кармане слева ровно столько, сколько Юлия не получала за полгода работы в музыкальной школе. Я сел в трамвай номер 12, доехал до своего двора, поднялся на третий этаж и положил деньги в коробку из-под сапог, в шкаф, на верхнюю полку.
Юлия пришла в шесть. Ужин у нас был макароны с тушенкой, банку которой я купил в магазине у дома на обратном пути. Тушенку Юлия открыла, понюхала и положила в макароны. Егор ел молча и быстро. Когда он доел, попросил добавки. Юлия посмотрела на меня. Я кивнул. Это был первый раз за несколько месяцев, когда у нас в семье ужинали два раза.
— Дядя Илья!
Хайдар смотрел на меня через стол. Он почти не пил вторую рюмку. Видно, у татар не очень принято или просто непривычно. Хайдар повзрослеет, привычки появятся. Может быть, лучше, если не появятся.
— Я слушаю.
— Дядя, он что, бандит был?
Я долго думал, как ответить.
— Шамиль был технарь, — сказал я. — Технарь от Бога. Он тебе вертолет чинил так, что машина потом летала пять лет без капремонта. Он в полку на руках хороших технарей был один из трех. И вот таких людей в 95-м никто не звал работать, потому что вертолеты больше никому не были нужны. И когда такого человека никто не зовет, он идет туда, где зовут. И «бандит» — это слово в газетах. В жизни бандит редко выглядит как бандит.
Хайдар молчал.
— Шамиль никого не убивал, — сказал я. — За это я тебе отвечаю. Он держался рядом, потому что иначе нельзя было удержаться вообще. И еще он держался рядом, потому что я был там. А я был там, потому что он меня туда привел. Вот такой клубок.
Хайдар, наконец, пригубил вторую. Я налил себе третью. Вернулся в декабрь 95-го. В декабре был случай, после которого я понял, что бригада Чалова — это не край, а часть чего-то большего. Чалый поехал в баню. Не в простую, а в одну закрытую, в поселке Управленческом, на берегу Волги. Меня взяли водителем. На Волге у Чалова была бордовая «Волга», новая, еще с заводским запахом внутри. Я сидел в предбаннике на кожаном диване и ждал, пока Чалый закончит. Из парилки доносились голоса, их было четверо, я слышал. Чалый, еще двое и человек с мягким, чуть напевным голосом, который говорил без мата и без надрыва. Этот четвертый и был хозяин ситуации.
Я не подслушивал нарочно, я просто сидел и ждал. Через щель в двери шел пар, и из этого пара вместе с паром выходили слова. Большинство я не понимал, потому что говорили намеками и фамилиями, которых я не знал. Но одну фамилию я запомнил, потому что слышал ее три раза за десять минут. Фамилия была Прокопчик и принадлежала, как я понял, человеку из прокуратуры. Из бани в предбанник вышел один из помощников хозяина в одном полотенце, мокрый, красный. Он посмотрел на меня и спросил:
— Ты Саркаша? С Чалова, да?
— С Чалова, да.
— Сиди тогда. Чай хочешь?
— Нет, спасибо.
Он налил себе чай, выпил его залпом и ушел обратно. Дверь приоткрылась чуть шире, и я успел увидеть, как Чалый сидит на полке, смеется над чем-то и держит в руке стакан. На бритой его голове блестел пот. Я сидел еще минут сорок. Когда они вышли, я подал Чалому полотенце. Чалый посмотрел на меня и спросил:
— Ну что, летчик? Не уснул?
— Не уснул.
— Слышал что-нибудь?
— Слышал, как пар шипит.
Чалый засмеялся. Помощник четвертого, тот, что выходил за чаем, посмотрел на меня внимательно. У меня лицо тогда уже умело быть пустым. В машине Чалый сказал:
— Ты молодец. Молчишь правильно, запомни. То, что ты сегодня видел, тебя не было. Этой бани не было. Тебя вообще нет здесь. Ты дома сидишь.
— Я дома сижу, — сказал я.
Чалый кивнул и закрыл глаза до самой Псковской. В тот вечер я первый раз понял, что страшно мне не от Чалого. Страшно от того, что Чалых таких много. И они все сидят в этой бане. От Самары до Москвы, может быть, и до Кремля. И что бригада, в которой я теперь работаю, — это маленький стручок на длинной ветке. И ветка эта растет из земли где-то очень далеко.
В тот же вечер я ехал домой и за окном трамвая уловил запах. Не увидел. Почувствовал. Из канистры, стоявшей у будки автомастерской, тянуло керосином. Тем самым, тяжелым, сладковатым. Я закрыл глаза. И на секунду оказался в Кандагаре, в 85-м, у борта 18-го, которые запускали на жаре. Над бетоном поднимался волнообразный воздух, и от воздуха дрожали холмы. Я открыл глаза. Трамвай уже был на другой остановке.
В феврале я встретил Самохвалова. Самохвалов — это был мой бывший командир эскадрильи, подполковник, летчик от Бога, человек, которого я в 86-м готов был слушаться даже во сне. После расформирования он остался в Самаре и пытался устроиться в гражданскую авиацию. Не взяли по возрасту. Попробовал в МЧС, не прошел медкомиссию. К 95-му году, насколько я слышал, он работал в магазине грампластинок «Мелодия» на улице Куйбышева, охранником.
Я ехал на трамвае с очередной командировки от Чалова. У меня в кармане лежала пачка сотенных в боковом, и я ехал не уставший, а наоборот, с каким-то приподнятым странным состоянием, как после долгого полета в спокойную погоду. Трамвай остановился у «Мелодии», двери открылись, и я увидел стоящего на остановке Самохвалова. Он был в сером пальто, в шапке-ушанке, с авоськой, в которой просвечивали два батона хлеба и пачка соли. Лицо его было обветренное, серое, без выражения. Я узнал его, потому как он держал плечи. У него правое плечо было выше левого, и он чуть-чуть наклонял голову, когда стоял. Это была его привычка еще с Афгана.
Я вышел из трамвая.
— Юрий Петрович, — сказал я.
Он повернул голову, сначала не узнал, прищурился.
— Сорокин?
— Так точно.
Самохвалов поставил авоську на асфальт, подошел, протянул руку. Я пожал. У него рука была сухая, твердая, без перчатки, и пальцы у него на сгибе были черные от чего-то.
— Илюш!
Он впервые в жизни назвал меня так.
— Ты как? Где?
— Здесь, в Самаре, с семьей. А вы?
— Я тоже здесь, работаю.
Я не спросил, где. Я знал.
— Виктор Иванович жив? — спросил он. — Виктор Иванович — это был наш зампотех.
Я ответил, что Виктор Иванович жив, переехал в Курган к дочери и работает мастером в автосервисе.
— А Климов?
— Климов умер в девяносто третьем. Сердце.
Самохвалов медленно кивнул.
— А ты-то как? — спросил он. — По специальности?
Я секунду молчал. На мне была новая летная куртка, не та, потертая, а другая, купленная у челнока в декабре, кожаная, черная, с молниями на рукавах. У меня в кармане лежали сотенные, у меня на ногах были новые ботинки. Самохвалов все это видел. «По специальности» — это был его вопрос. Не как зарабатываешь, не есть ли работа, именно по специальности. Я ответил тоже, как умел.
— Нет, Юрий Петрович, не по специальности.
Самохвалов посмотрел на мою куртку, потом мне в глаза. Долго.
— Илюш, — сказал он, — ты только одно скажи. Ты сам себе еще нравишься?
Я не ответил. Он медленно нагнулся, поднял авоську, перехватил ее в правую руку, кивнул мне, как будто прощался не сегодня, а навсегда, и пошел к «Мелодии», не торопясь, чуть наклоняя голову вправо. Я простоял на остановке 20 минут. За эти 20 минут мимо меня прошло три трамвая. Я ни в один не сел. У меня в горле было сухо и в животе так, как бывает только в полете, когда машину ловит нисходящий поток. Я дождался четвертого трамвая и поехал домой.
В тот вечер я не достал из коробки в шкафу ни одной купюры. Юлия меня ни о чем не спросила. Егор показал мне рисунок. На рисунке был вертолет. Кривой, с косыми лопастями, но вертолет.
— Папа, это твой?
— Мой.
— А ты раньше летал, да?
— Раньше летал.
— А почему сейчас не летаешь?
— Сейчас нет работы такой.
— А когда будет?
Я погладил его по голове и не ответил. Юлия из кухни этот разговор слышала и тоже не сказала ничего. Ночью я долго лежал и думал про слова Самохвалова. Я их повторял про себя не потому, что хотел запомнить, а потому что они уже сами звучали в голове. «Ты сам себе еще нравишься». Я не нравился себе еще с весны. Просто до встречи с Самохваловым я об этом не думал словами, я думал об этом действиями. Делом, чаем, разговором, пакетом из Тольятти, бордовой «Волгой» Чалова, стопкой пятидесятирублевых в коробке в шкафу.
К утру я придумал, что буду делать. Не уйду. Просто найду способ оставаться летчиком хоть в чем-то. Хоть как. В мае я нашел аэроклуб. Аэроклуб был не в Самаре, а в Бугуруслане, на старом полевом аэродроме за городом. Туда я ездил на электричке. Шесть часов в одну сторону. У них на стоянке стоял один Як-18, два Як-52 и один планер. Инструктором там работал Шура, бывший летчик-спортсмен, которого я когда-то знал шапочно по соревнованиям. Шура удивился, когда я приехал, но не очень.
— Илья, ты ж вертолетчик, — сказал он. — Тебе на самолете зачем?
— Шура, я просто хочу подняться. На чем угодно. Полчаса.
— А деньги откуда?
— Какие деньги? Заработал.
Шура подумал. Покрутил в руке банку пива «Балтика», которую он держал с самого утра. Пиво в банке оставалось на донышке.
— Полчаса штурвала на Як-52, 50 долларов, — сказал он. — Без оформления. По-братски. Сяду сзади, чтобы документально это был учебный полет. Тебе подойдет?
— Подойдет.
В тот же день я поднялся. Як-52 — это маленькая машина, около полутора тонн со всем заправленным. На ней спортсмены крутят фигуры. Я ее до этого никогда не пилотировал. Но штурвал есть штурвал, а крен — это крен. И через пять минут после взлета я уже почувствовал, что руки помнят. Шура молчал в задней кабине и ничего не говорил. Я сделал коробочку. Сделал восьмерку. Сделал виражи на 30 градусов и на 60. Шура поднял брови.
— Хорошо ходишь, — сказал он. — Не разучился.
Не разучился. Я смотрел вниз. Подо мной было поле подсолнухов. Подсолнухи в мае еще не цвели, я просто знал, что это поле подсолнухов, потому что по краям его были видны кучки старых стеблей, не убранных с прошлого года. Дальше за полем шла грунтовая дорога. По дороге ехал велосипед, и на нем ехала женщина в платке. Я смотрел на эту женщину сверху и думал, что у меня внутри сейчас тихо. Совсем тихо. Так тихо у меня внутри не было с лета девяносто первого.
Шура вернул штурвал, мы сели на полосу. Я отдал ему пятьдесят долларов, отказавшись от сдачи. На сдачу у меня было еще двадцать. Я их тоже дал.
— Илья, — сказал Шура у машины, когда я уже собирался уходить, — ты приезжай. Если будут деньги, приезжай. Я тебя посажу хоть раз в неделю.
— Буду приезжать.
Я приезжал раз в две недели, иногда раз в месяц. Юлии говорил, что у меня командировки. Юлия не спрашивала. Я всякий раз в Бугуруслане платил Шуре 50 долларов, поднимался на полчаса, и эти полчаса были моей единственной неподдельной частью года. После полета я возвращался в Самару, ехал к Чалому, делал все, что от меня требовалось, и ни разу за все это время никто из бригады не узнал, что я по выходным летаю.
Шамиль однажды узнал. Он догадался по пятну керосина на манжете моей куртки.
— Ты с самолетом дружишь? — спросил он, не глядя.
— С маленьким.
— Хорошо, Достым.
— Хорошо.
Это было все, что он сказал. Осенью 96-го Егор принес из школы сочинение. Тема была «Кем работает мой папа?». Учительница попросила всех написать на половину тетрадного листа. Егор написал три предложения. «Мой папа работает водителем. Он возит дядю Аркадия и других дядей. У моего папы новая „Волга“, и он много трудится». Учительница поставила оценку. Поставила четыре. Под оценкой написала красной ручкой: «Молодец, Егорка, но не забывай ставить запятые». Запятых в предложении про «Волгу» действительно не хватало.
Я держал тетрадь в руках, сидя на кухне. Юлия мыла посуду, не оборачиваясь, но я знал, что она ждет моей реакции. Егор сделал уроки в большой комнате и теперь смотрел телевизор, какую-то передачу про животных. Я долго смотрел на эти три предложения. «Мой папа работает водителем». Это было правдой. Я работал водителем. «Я возил Аркадия Чалова и других дядей». «У моего папы новая „Волга“, и он много трудится». Это было правдой. У меня была новая «Волга», вернее, не у меня, а у бригады, но я ездил за рулем, и я много трудился. Я вставал в шесть утра, я ездил за город, в гаражи, на встречи, в баню в Управленческий, в Тольятти, в Сызрань, в Жигулевск. Я возвращался в одиннадцать, в час, в три ночи. Я работал больше, чем когда-либо в жизни, включая «Афган». Только в Афгане я знал зачем.
Я закрыл тетрадь, положил ее на стол, пошел к Егору в большую комнату, сел рядом на диван и стал смотреть с ним передачу про животных. Передача была про слонов. Слоны шли по саванне, стадо за стадом, и старый слон вел колонну. Егор прижался к моему боку.
— Папа.
— Чего?
— А ты добрых дядь возишь или злых?
Я не сразу понял, как ответить.
— Разных, — сказал я.
— А ты добрый или злой?
— Я не знаю, Егор.
Сын подумал секунд пять.
— А мама знает, — сказал он. — Мама знает. Она просто не говорит.
Я ничего не ответил. Слоны на экране пошли через мелкую речку. Самый большой слон опустил хобот в воду, набрал и облил себе спину. Тетрадь с сочинением я в тот же вечер положил в верхний ящик стола под старые квитанции. Юлия больше про сочинение не сказала ни слова. Она вообще была человек, который умел не говорить.
— Дядя Илья, что было дальше?
Хайдар уже выпил две рюмки. Он начал слегка краснеть в скулах. У Тагировых вообще лицо моментально показывает. Шамиль был такой же. В баню его пустить нельзя было. Минут через пять — как вареный рак.
— Дальше был январь 97-го, — сказал я. — И на Кировском рынке появились караваевцы.
— Кто?
— Бригада из поселка Караваева. Раньше их никто не знал. Потом они быстро поднялись. Мы с ними поехали говорить. Стрелка была назначена на пустыре за гаражным кооперативом «Турбина» за Кировским рынком. От нас поехало семь человек. Чалый, я за рулем «Волги», Шамиль на заднем сиденье, Виктор на «девятке» с тремя бойцами. Машины поставили в линию, носами в сторону поля. Морозный январь, минус 20, ветер с Волги. Снег скрипел под ногами, как пенопласт.
У нас на всех было оружие. У меня в кармане куртки лежал ТТ, выданный лично Чалым две недели назад. Оружие я ни разу до этого в этой жизни в руки не брал. ТТ был легкий, чистый, с новым воронением. Чалый сказал: «Не доставать без команды». Караваевцы приехали на трех машинах. Из машин вышло восемь человек. Старший у них был молодой парень в норковой шапке, лет двадцати восьми, с быстрыми движениями и плохой выправкой. Звали его Костя. Я запомнил, потому как его называли свои.
Чалый сделал шаг вперед. Караваевский, и Костя сделал шаг вперед тоже. Они встретились между машинами. Расстояние шагов десять.
— Здорово, Костя, — сказал Чалый.
— Здорово, Аркаша.
— Объясни мне, Костя. На Кировском наша точка стояла два года. С августа по август. Договор был с Кулибиным. Ты знаешь Кулибина? И тут в декабре приходит твой человек Кулибину и говорит: теперь точка наша. Кулибин платит вам. Платить Чалому больше не надо. Это как, Костя? Объясни мне.