Костя в норковой шапке улыбнулся. У него были крупные передние зубы.
— Аркаша, ты пойми, Кулибин сам пришел к нам, сам сказал, что вы его доить начали. Мы взяли по-человечески, по 20% вместо ваших 35%. Кулибин доволен.
— Кулибин не имел права уходить.
— Имел, Аркаша. Сейчас не 90-й, сейчас рынок.
Чалый молча хрустнул пальцами в перчатке. Звук был не слышен, но я по плечам Чалова понял, что он хрустит. Я стоял в трех шагах позади, левая рука в кармане на ТТ, палец на скобе, стволом в землю, как и учили.
— Костя, — сказал Чалый, — я тебе один раз скажу. Кулибин с понедельника платит мне. Тебе не платит. Иначе я к тебе приеду домой, на Караваево, дом 18, квартира 27, к маме твоей, Зинаиде Михайловне, и мы поговорим у мамы на кухне. Понял?
Лицо Кости стало другим. Я никогда не видел, как у человека в одну секунду уходит цвет с лица на морозе. На морозе вообще все красные. А Костя стал серый.
— Аркаша, ты не лезь к маме. Аркаша, мы решим. Решим.
— Тогда твой человек завтра с десяти до одиннадцати у Кулибина, и вы вместе ему говорите. Ошибка вышла. Все по-старому. До одиннадцати. Если в одиннадцать пять у меня нет звонка от Кулибина, я еду на Караваево. Понял?
— Понял.
— Понял? Скажи: «Есть!»
Костя сглотнул. Костя не служил, я это видел.
— Понял, — повторил он.
Чалый кивнул, повернулся, пошел к машине. Костя смотрел нам в спину. Я шел предпоследним, Шамиль шел последним и двигался спиной, не оборачиваясь, как нас когда-то учили в полку при движении в зону наблюдения. Когда мы сели в «Волгу», Чалый закурил «Мальборо», вытащив пачку из перчатки. Руки у него не дрожали.
— Летчик, — сказал он, — ты молодец. Не лез вперед.
— Я молчал.
— Ты был сзади и смотрел в нужную сторону. Я по тебе видел. Молодец.
— Аркадий Иванович.
— Чего?
— Ты к маме его на самом деле поехал бы?
Чалый посмотрел на меня в зеркало заднего вида. В глазах у него ничего не было. Совсем.
— Поехал бы, — сказал он. — И знал бы, как разговаривать. Ты, летчик, одного не понимай. Это не работа. Это закон. Закон должен быть выполнен, даже если ради этого надо идти на кухню к Зинаиде Михайловне.
Я завел «Волгу» и поехал. В 11.05 Кулибин позвонил. До Зинаиды Михайловны не дошло. С понедельника точка снова была наша, и доход с Кировского вернулся в прежнем объеме. Я в тот вечер вернулся домой, разделся в коридоре, ушел в ванную, открыл холодную воду и долго мыл руки. Горячую у нас в тот месяц давали два часа в сутки, с восьми до десяти. И в тот вечер я опоздал. Заходил во двор уже после десяти, поэтому мылся холодной. Не от того, что была какая-то символика. Просто горячей не было.
Юлия с кухни услышала шум воды и сказала через дверь:
— Ужин на плите.
— Спасибо, Юля.
Она ушла к Егору проверять уроки. Я закрыл воду, посмотрел на свои руки. На правой кисти ожог 86-го года. На указательном пальце левой свежая ссадина, не помню откуда. Под ногтями немного грязи. Руки дрожали слегка. Я подумал, что от мороза.
Летом 97-го Чалый позвал меня и нескольких ближних на дачу в поселок Зольное. Дача у него была не очень большая, обычный двухэтажный сруб с верандой, баней и старыми яблонями. Зато участок просторный, выходил к самой Волге. На участке стояла беседка, мангал из автомобильного диска и старый скамеечный стол под навесом. Мы приехали в субботу к полудню. Чалый, я, Шамиль, Виктор, еще двое наших и два каких-то человека из Москвы, которых я раньше не видел. Чалый их представил коротко. Партнеры, по делу. Один был лысый, в очках, с мягким голосом, лет пятидесяти. Второй моложе, спортивный, в синем поло. Они сразу пошли с Чалым в баню.
Я остался у мангала. Виктор резал лук на доске. Шамиль сидел у воды, метрах в двадцати, на старом перевернутом ящике и смотрел на «Волгу». Он не пил. Он за всю мою память при мне ни разу не пил. Я подошел к нему.
— Можно?
— Садись, Достым.
Я сел рядом на корень яблони. Корень был теплый, шершавый, нагретый солнцем. Над водой летали стрекозы. Где-то справа, далеко, гудел катер. Воздух пах травой, рыбой и от мангала уже тянуло углем.
— Шамиль.
— А?
— Ты тут давно сидишь?
— Час.
— Один?
— Один.
Я помолчал.
— Шамиль, я тебя про что хочу спросить? Ты мне скажи прямо. Чалый, куда тянет нас? К чему?
Шамиль не сразу ответил.
— Чалый, у него в кармане телогрейки даже здесь, на даче, в июле, лежала свернутая карта-склейка. Не Кандагара, другая. Я видел угол. Может быть, Самары. Может быть, еще чего. Карты так, как другие возят паспорт. Достым.
Шамиль повернулся ко мне, и я увидел его глаза. У него были темно-карие глаза, почти черные, с очень устало опущенными верхними веками.
— Чалый никуда нас не тянет. Чалый сам не знает куда. Он думает, что строит роту, знает только устав, а вокруг не армия.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу сказать, Достым, что нас всех когда-нибудь сольют. И сольют не караваевцы, сольют свои. Эти, которые сейчас в бане, или другие, как они. Не сегодня, не завтра, через год, через два, но сольют.
— Откуда ты знаешь?
Шамиль посмотрел на меня прямо.
— Я работал технарем двадцать лет. Я по звуку двигателя слышал, какая ему осталась наработка. У этой машины осталось мало. Я слышу.
Я смотрел на воду. Стрекоза села мне на колено, посидела, улетела.
— Шамиль, а почему ты не уходишь?
— А куда?
Этот вопрос остался без ответа. Я не сумел его задать дальше, потому что от мангала меня крикнул Виктор.
— Летчик, иди, шашлык!
Я встал, пошел. Через два часа из бани вышли Чалый и москвичи. Чалый был в полотенце, красный, довольный, с водкой в руке. Москвичи в халатах. Старший, который в очках, посмотрел на меня и спросил у Чалого:
— А это кто?
— Это мой водитель, — сказал Чалый. — Летчик. 312 вылетов в Афгане. Кандагар.
— Летчик? — очкастый москвич повернулся ко мне. — А что вы сейчас тут делаете?
Я не успел ответить. Чалый ответил за меня.
— А летчики, Сергей Львович, у нас сейчас не у дел. Мы их подбираем. У них руки правильные.
Сергей Львович улыбнулся. У него улыбка была, как у школьного учителя географии. Я бы такому человеку доверил своего ребенка для контрольной по карте.
— Молодец, — сказал он мне. — Летчиков надо беречь.
Я кивнул. Он пошел к столу. Чалый, проходя мимо меня, тронул мое плечо.
— Летчик. Сергей Львович — это серьезный человек. Запомни лицо.
Я запомнил. Ночью я плохо спал на даче. Мне снилась канистра с керосином у бытовки на металлобазе. Из канистры лилось медленно, и капли падали на бетон. Я во сне пытался поймать их в ладонь, и они утекали. Утром Шамиль сказал мне у машин, когда я загружал сумки в багажник «Волги»:
— Достым, помнишь, что я вчера сказал?
— Помню.
— Ты только не забудь.
— Не забуду.
К весне 98-го у нас дома было все. Двушка на Молодогвардейской. Своя. Я ее выкупил у тещи Юлии в 97-м с доплатой. Бордовая «Волга». Моя личная. Не бригадная. Я ее называл «Волга», потому что других слов про нее у меня не было. Цветной телевизор Sony, новый, 21 дюйм. Холодильник «Стинол», полный продуктов. Юлия больше не работала в школе. Она занималась с детьми музыкой на дому по объявлению и брала по 100 рублей за час. Егору купили зимнюю куртку с капюшоном на меху, ботинки на молнии и шапку с надписью «Адидас». В школе он перестал бояться приходить первым.
В апреле Юлия пошла в парикмахерскую. Я не помню, кто из нас придумал, чтобы она пошла. Она вернулась к шести вечера, сняла пальто в коридоре, и я ее не сразу узнал. У нее были короткие волосы, до плеч, не как раньше, и они блестели по-другому. Она встала у зеркала, посмотрела на себя, потом обернулась ко мне.
— Ну как?
— Хорошо, — сказал я.
— Я постарела, Илья?
Я смотрел на нее и не знал, что ответить. Я смотрел и думал, что я не помню, как она выглядела до 92-го. У меня в голове был размытый портрет без четкого года. Я знал, что у нее карие глаза, что она ниже меня на 13 сантиметров, что у нее родинка над правой ключицей и шрам от прививки на левом плече. Все это я знал. А вот как у нее лежали волосы в 88-м, в день нашей свадьбы, я не помнил.
— Юля, ты не постарела. Ты стала другая.
— Это плохо или хорошо?
— Это просто другая.
Юлия медленно кивнула. Она подошла к окну, постояла, посмотрела во двор. Во дворе у нас стояла моя «Волга», бордовая, помытая в субботу. У меня сжалось что-то под ребрами. Не сильно, но было заметно мне самому.
— Илья.
— Чего?
— Я пошла в парикмахерскую, потому что мне сегодня хотелось почувствовать, что я живая. Раньше мне такого не хотелось. Раньше я просто жила.
Я подошел к ней сзади, обнял за плечи. От ее волос пахло шампунем и чем-то еще, чем пахнут свежие химические средства. Я обнял и понял, что обнимаю не Юлию из 88-го. Юлия из 88-го ушла. Передо мной стояла Юлия из 98-го, и я с ней даже не знал еще, как разговаривать. Это было за три месяца до моста.
В мае ко мне домой пришел Шамиль. Он впервые пришел ко мне домой. До этого мы пересекались всегда на нейтральной территории: на металлобазе, у Чалова в гараже, на встречах. У меня в квартире он не бывал. Я его никогда не звал. Юлия его никогда не видела. Шамиль позвонил в дверь в восемь вечера. Я открыл. Он стоял в той же серой телогрейке, в кепке, в нагрудном кармане торчал угол карты. Он посмотрел на меня и сказал:
— Достым, выйдем во двор. Десять минут.
Я надел куртку, обулся, спустился с ним по лестнице. Юлия с кухни услышала, что я ухожу, ничего не спросила. Во дворе мы стояли у моей бордовой «Волги». Шамиль закурил. Это был, кажется, второй раз, когда я видел его курящим за все годы. Он курил «Приму», без фильтра, длинно, втягивая дым на всю грудь.
— Илья.
Он впервые за все время назвал меня по имени, а не по позывному.
— Я к тебе пришел сказать одно. Нас сольют. Скоро. Может быть, в этом месяце. Может, в следующем.
— Кто?
— Москвичи. Сергей Львович и его люди.
— Откуда ты знаешь?
— Я слышал в гараже у Чалова. Я там вчера менял проводку под полом, лежал под полом, и наверху сидели двое из Москвы. Они говорили долго. Они говорили, что Чалый стал слишком большим для своего региона и что его надо «двигать».
— «Двигать»? Это что?
Шамиль посмотрел на меня. Глаза у него были как у человека, который уже все для себя решил.
— «Двигать»? Это убирать, Достым. На стрелке. Скоро будет стрелка с одной из других бригад, и на этой стрелке будет снайпер с крыши. Снайпер не от другой бригады, снайпер от своих, чтобы списать на чужих.
— Когда?
— Не знаю, скоро.
— Чалый знает?
— Нет.
— Почему ты ему не скажешь?
Шамиль глубоко затянулся.
— Потому что Чалый не поверит. Чалый верит в устав. Он мне ответит: «Шамиль, личный состав так не поступает». Чалый — офицер. Они его не воспринимают как офицера, они его воспринимают как материал.
Я молчал.
— Я тебе говорю это, Достым, чтобы ты в следующий раз, когда поедешь со стрелки... Был готов. И чтобы ты помнил, чему я тебя учил в полку. Помнишь?
— Блик на крыше. Блик на крыше. Не движение. Блик. Запомни.
— Я помню.
— И еще, Достым. Если ты увидишь блик и поймешь, что это, ты сделаешь, что должен сделать. Ты понял? Ты не Чалова спасаешь. Ты себя спасаешь, потому что если Чалова уберут, тебя уберут на следующий день. Ты следующий по списку у москвичей.
— Откуда ты знаешь?
— Я слышал твою фамилию. Сорокин-летчик. Я ее слышал, Достым.
Я застыл. Шамиль докурил «Приму», бросил окурок в лужу, посмотрел на меня еще раз и ушел со двора, не оборачиваясь. Я постоял минуту у «Волги», потом поднялся домой. Юлия открыла, посмотрела на мое лицо, ничего не спросила. Я разделся в коридоре, прошел в кухню, налил себе воды, сел за стол. Юлия села напротив.
— Илья.
— Юля. Подожди, я сейчас не могу.
Она кивнула и больше в тот вечер ни о чем не спрашивала. Ночью я не спал. Я лежал и думал не про себя. Я думал про Егора. Про то, что Егору одиннадцать, что у него зимняя куртка с капюшоном и что, если меня не станет, у Юлии останется только эта квартира и больше ничего. У меня не было ни сберкнижки, ни страховки, ни пенсии. У меня была пачка денег в коробке из-под сапог на верхней полке шкафа, и эта пачка кончилась бы к зиме.
К утру я решил, что поеду на следующую стрелку, как обычно. Поеду рядом с Чалым и буду смотреть на крышу. Стрелка случилась через полтора месяца. Под Южным мостом в Самаре есть пустырь, заросший кустарником. Раньше там был причал. Сейчас бетонные плиты, ржавое крепление, остатки заборов. Слева, метрах в ста, многоэтажка, девятиэтажка, желтоватая, с балконами. На крыше технический выход. Туда и можно подняться, если знать как.
Стрелка была в три часа дня, в среду, в июле, в очень яркую погоду. Солнце било в глаза. Это было не случайно. Другая сторона приехала с запада. Нам надо было смотреть в их сторону, против солнца. Когда я это понял, я уже стоял на пустыре, и поправить ничего было нельзя. Нас приехало шестеро. Чалый, я, Шамиль, Виктор и еще двое. Машин было две: моя бордовая «Волга» и «девятка» Виктора. Оружие при себе у всех, по уговору на эту встречу его быть не должно. Уговор был без стволов, на словах.
Та сторона приехала на двух черных «Ленд-крузерах». Их вышло пятеро. Главный в них Серега, по кличке Корень. Я его до этого видел дважды. Бывший военный. Чечня. Лет 38. Не москвич. Свой. Самарский. Чалый сделал шаг вперед. Корень тоже. Они начали говорить. Я стоял в трех шагах позади Чалова, чуть слева. Шамиль стоял в трех шагах позади меня, еще дальше. Я смотрел на Корня, на его людей, на «Ленд-крузеры» и на крышу. Девятиэтажка была у меня за плечом справа. Я видел ее только боковым зрением. Я повернул голову на несколько градусов, как будто разминаю шею. Один раз. Второй. На третий поворот я увидел блик. Блик был на самом краю крыши у технической надстройки. Тонкий, прерывистый, как от линзы или бликующего металла. Не движение. Блик. Так, как Шамиль учил меня в 85-м. Так, как я учил молодых стрелков на турелях в 86-м.
В голове у меня щелкнуло. Я перевел взгляд на Чалова. Чалый стоял спиной к девятиэтажке. Он что-то говорил Корню, наклонившись чуть вперед. У него на правой стороне головы блестел пот. У него крест на нитке висел снаружи рубашки. Я знал, что у меня одна секунда, может, две. Если снайпер уже взял на мушку, он не будет ждать. Я прыгнул, если не на Чалова, то на землю, под Чалова, сбивая его за колени к бетонной плите. Чалый рухнул на меня сверху, грузно, с матом, и в этот же момент над нами щелкнуло. Негромко, как сухой кашель в соседней комнате. Пуля прошла там, где только что была голова Чалова. Я ее не услышал. Я ее почувствовал по воздуху над виском.
Корень и его люди не сразу поняли, что произошло. Один из них, тот что слева, выхватил ствол и крикнул что-то. Виктор крикнул в ответ. Я лежал, прижимая Чалова к бетону, и кричал ему в ухо:
— На крыше! Не Корень! На крыше!
Чалый понял мгновенно. У него были рефлексы офицера. Я ему это всегда отдам. Он перекатился, сорвал с пояса ТТ, не глядя, и сделал три выстрела в воздух. Не на поражение. Сигнал. В эту же секунду Шамиль уже бежал. Не от пустыря. К пустырю. К нам. Под ним хрустели сухие стебли и щебень. Я повернул голову и увидел, как он бежит, и как у него с левой стороны задирается телогрейка, и как угол карты торчит из нагрудного кармана.
Снайпер выстрелил во второй раз. Шамиль рухнул на колени в трех метрах от меня. Не упал. Опустился, как опускается человек на молитву. Прижал руку к животу, посмотрел на меня. Глаза у него стали огромные.
— Достым, — сказал он тихо, очень тихо, так что я скорее понял по губам. — Достым.
Виктор выстрелил в крышу. Не попал, разумеется. Просто шум. Корень и его люди поняли, что это не их игра, и попятились к «Ленд-крузерам». Один из них что-то кричал в рацию. Это не было схваткой между нами и ими. Это был чужой выстрел, и каждая сторона теперь хотела выйти из-под него живой.
Я подполз к Шамилю на четвереньках. У него под рукой по телогрейке расползалось мокрое темное пятно. Я попытался прижать ему руку плотнее. Я знал, что внутри у него осколочная от пули, что пуля винтовочная, дальняя, и что у него внутри сейчас все рвется.
— Шамиль! Шамиль, держись! Я тебя сейчас!
— Карта! — сказал он.
— Что?
— Карта в кармане. Возьми.
— Я не понял.
Я взял его за плечо, попытался поднять.
— Шамиль, потом карту. Я сейчас в машину.
— Возьми сейчас.
Я полез ему в нагрудный карман и вынул карту. Это была карта Кандагара, та самая склейка на ткани с пометками-карандашом, с обведенными кружками-точками засад и красной линией нашего маршрута через перевал в августе 86-го. Карта была пропитана его кровью с одного угла. Я сунул ее во внутренний карман своей куртки.
— Шамиль, вставай! В машину!
Я взвалил его на плечо. Он был легкий, легче, чем я ожидал. У него ноги волочились. Чалый уже бежал к «Волге», прикрывая нас спиной. Виктор с двумя бойцами садились в «девятку». Где-то в этот же момент я почувствовал в правом плече удар. Не боль. Удар. Как будто меня сзади толкнули кулаком. Я качнулся вбок, удержал Шамиля, добежал до «Волги», запихнул его на заднее сиденье и упал рядом сверху. Чалый прыгнул за руль. Бордовая «Волга» рванула с места, разбрасывая щебень из-под колес. Чалый матерился сквозь зубы. Я, лежа на Шамиле, чувствовал, как у меня по правой руке стекает что-то горячее под рукав. Я понял, что я тоже ранен. В голове у меня было тихо.
— Чалый! В Калинино! В больницу! — крикнул я.
— Не примут!
— Примут! Скажешь: афганец! Ранение! Капитан Сорокин! Кандагар! Примут!
Чалый не ответил, но я по тому, как он крутанул руль на перекрестке, понял, что он едет в Калинино. Шамиль подо мной дышал быстро и часто, как будто торопился. Я сжимал ему руку. Карта была у меня во внутреннем кармане. Куртка с правой стороны намокала кровью моей и его.
— Достым, — прошептал он. — Юлии скажи.
— Юлии, скажи, что я был против.
— Чего против?
Он не ответил, закрыл глаза, дышал. Я ему еще раз сжал руку.
— Шамиль, не закрывай глаза! Шамиль!
— Я не закрываю.
Он чуть приоткрыл.
— Я слушаю.
Мы ехали по проспекту минут восемь. Восемь самых длинных минут в моей жизни. Дольше, чем восемь минут под зенитным огнем над Заболем в восемьдесят шестом. Дольше, чем восемь минут на земле в Сурхагане, когда нас вытаскивали свои. В больнице на Калинина дежурный фельдшер увидел кровь на нашей одежде, понял. К Шамилю сразу повезли на каталке в операционную. Меня посадили в коридоре. У меня в плече была дырка. Пуля вошла спереди под ключицей и вышла сзади, сквозное. Хирург сказал, что повезло. Шамилю не повезло так же, как мне. У него пуля вошла в живот сбоку, прошла через печень, остановилась в позвоночнике. Ее достали, его собрали, его вытащили. Он выжил тогда, только вытащили его на пять лет.
В больнице я пролежал десять дней. Чалый приехал на третий день. Принес пакет с мандаринами. Мандарины в июле — это была, конечно, странная штука, но Чалый, наверное, не подумал. У него вообще с продуктами было плохо в плане понимания, что когда едят. Он сел на табурет рядом с моей кроватью. Я лежал в палате на четверых. Со мной были два прапорщика-десантника после автомобильной аварии и один сержант с переломом голени.
— Летчик, — сказал Чалый, — я тебе скажу одну вещь и уйду. Ты мне жизнь спас. Это раз. Я понял. Это второе. Ты больше не работаешь. В смысле, в прямом. Ты выходишь. С сегодняшнего дня долг закрыт. Ты прыгнул, я прыгал бы за тебя. Мы в расчете. Уходи и не возвращайся.
— Аркадий Иванович...
— Не Аркадий Иванович. Чалый. Я тебе сказал, ты услышал. Уходи. Деньги, которые ты заработал, они твои. Машину забери, она у Виктора стоит, я ему скажу. Гараж к тебе никаких претензий иметь не будет. Шамиль, когда выйдет, пускай делает, что хочет. Я и его не держу. Все, летчик, здоров будь.
Чалый встал, поправил пиджак, кивнул мне и вышел из палаты. Я смотрел ему в спину. В тот же вечер я долго думал, почему он так со мной. Я придумывал три или четыре объяснения. Самое простое было такое: Чалый знал что-то про москвичей, чего не знал я, и понимал, что лучше меня сейчас отпустить, чем держать. Может быть, он догадался про снайпера. Может быть, он догадался, кто и зачем. Я никогда у него не спросил. Через пять месяцев Чалого нашли в собственном гараже на Псковской, в декабре, с пулей в затылке, и спросить уже было не у кого.
Шамиль вышел из больницы через пять недель. Похудел на 12 килограммов. Ходил с палочкой первое время, а потом без палочки, но левую ногу подволакивал еще хуже, чем раньше. Из бригады он тоже вышел. Куда вышел, я не знаю. Знаю только, что вернулся на металлобазу, на ту же бытовку, и работал там до самой смерти. Я к нему туда раз в полгода приезжал. Мы пили чай из его термоса, ели хлеб со шпротами и почти не разговаривали. Один раз он сказал мне:
— Достым, все-таки нас сольют. Просто у меня раньше получилось.
Я это запомнил. В 99-м я устроился сторожем в больницу имени Калинина, в ту самую, где нас тогда зашивали. Сторожем, потому что больше никуда не брали. Летный стаж нигде не котировался. Гражданскую медкомиссию я уже не проходил по состоянию плеча. Просто стоял в проходной, проверял пропуска, заваривал сторожевой чай и читал «Новый мир» 93-го года, который я нашел в подсобке.
Юлия вернулась в школу, теперь уже не музыкальную, а в обычную, преподавать ритмику в начальных классах. Егор пошел в шестой класс. У него начался переходный возраст, он стал молчать и хлопать дверью. Деньги в коробке из-под сапог кончились в 2001-м. К этому моменту я после долгого перерыва из-за плеча уже год как снова ездил по выходным в Бугуруслан к Шуре. Шура за два года до этого получил место инструктора в новом аэроклубе под Сызранью с большой полосой, нормальными ангарами, тремя Як-52 и одним списанным Ми-8, который стоял в дальнем углу аэродрома как памятник. Шура мне написал письмо, обычное бумажное, что в клубе нужны опытные люди, что есть полставки инструктора и что если я приеду, он за меня поговорит. Я поехал.
В аэроклубе под Сызранью меня приняли. На полставки методиста с допуском к провозным. Медкомиссию я прошел с ограничениями. Самостоятельно летать мне уже не давали. Только в двойном управлении с курсантом. Платили мало, но платили вовремя. У меня появилось рабочее удостоверение с фотографией, на котором было написано «Инструктор-методист». Я это удостоверение положил в карман куртки и носил, как раньше носил летное свидетельство.
В первый же день, когда я приехал в Сызрань на работу, я прошел по полю к дальнему углу, где стоял списанный Ми-8. Это был не мой борт. Это был чужой, каркасный, без двигателей, с обшарпанной обшивкой, с выцветшим бортовым номером. Я положил ладонь на обшивку. Обшивка была теплая, нагретая солнцем, шершавая под пальцами. От корпуса не сильно, но узнаваемо тянуло остатком керосина. Запах был тот же. Тяжелый, сладковатый. ТС-1. Я простоял у борта минут десять. У меня дрожала правая рука. Не вся, только мизинец.
В тот вечер я приехал домой на электричке, разделся в коридоре, сел на кухню. Юлия налила мне чай. Я положил на стол летное удостоверение. Юлия посмотрела на удостоверение, потом на меня. Я никогда не видел, чтобы она плакала. Она и тут не заплакала. Просто долго смотрела на удостоверение и медленно гладила меня по руке. По правой. Той, у которой плохо гнется мизинец.
— Илья, — сказала она, — это хорошо.
— Это хорошо, Юля.
Егор зашел в кухню, увидел нас, ничего не понял и хотел уйти. Я его позвал.
— Егор!
— Чего?
— Иди сюда.
Он подошел. Я взял его за плечо.
— Я тебе должен один рисунок. Помнишь, ты в восемь лет нарисовал вертолет и спросил, когда я снова буду летать?
Егор не помнил. Конечно, не помнил. Ему уже шел четырнадцатый, и в его возрасте такие мелочи не задерживаются. Но я ему все равно сказал.
— В субботу поедем в Сызрань. Я тебя покажу.
Он кивнул.
— Дядя Илья, а вы сейчас все еще там?
Хайдар смотрел на меня поверх своей рюмки. Дождь за окном «Березки» успел стихнуть. Где-то на улице проехала машина по луже.
— В Сызрани?
— Да, все еще там. Уже пятый год. Курсантов учу. Молодых, лет по двадцать. Они на Як-52 летают. Я их сажаю в переднюю кабину, ругаюсь, проверяю крен и тангаж. Мне это нравится. Это, Хайдар, единственная работа, которая у меня в жизни еще осталась настоящая.
— А Чалый?
— Чалого нет с девяносто восьмого. Я тебе говорил.
— А этот Сергей Львович?
Я посмотрел на Хайдара внимательно. Хайдар не такой простой, как мне сначала показалось. У него в глазах стоит вопрос, который я в свои 19 лет еще не умел задавать.
— Сергей Львович, насколько я знаю, до сих пор живой, где-то в Москве. Я не знаю, чем он сейчас занимается, и не хочу знать. Меня это уже не касается.
— А вы его не боитесь, Хайдар? Я 12 лет летал на Ми-8 в местах, где меня хотели сбить. Я с тех пор много чего боюсь, но вот этого человека я уже не боюсь. Потому что я понял еще в 97-м, что бояться надо не людей. Бояться надо того, что внутри у тебя самого. Если внутри пусто, то любой Сергей Львович тебя возьмет за шкирку и понесет. А если внутри есть что-то твое, маленькое, не для всех, то тебя не возьмут.
— А у вас что внутри?
Я улыбнулся. Я редко улыбаюсь. У меня даже на свадебных фотографиях лицо собранное, как на построении.
— У меня внутри Як-52-й над полем подсолнухов. И еще одна карта с угла, окровавленная. И еще голос Юлии, когда она в апреле девяносто восьмого пришла из парикмахерской. Этого, Хайдар, на жизнь хватает.
Хайдар молчал.
— Дядя Илья, можно еще спрошу?
— Спрашивай.
— А вы дядю Шамиля тогда спасли? На той стрелке.
Я взял со стола свою четвертую рюмку. Поднял ее на уровень глаз, посмотрел сквозь стекло на свет лампы под потолком. Водка была чистая, прозрачная, без примеси. Я выпил ее до дна, не закусывая.
— Нет, Хайдар, не я его. Это он меня спас.
Я поставил рюмку на стол. Хайдар не переспросил. У него хватило ума не переспросить. За окном по Полевой проехал ночной трамвай. Свет от его фар прошел по стеклам кафе, по нашим лицам, по столу с остывшей лапшой. Я вынул из внутреннего кармана пиджака сложенную карту-склейку. Старую, потертую, в ткани. С одного угла на ней было темное, давно засохшее пятно. На карте были обведены карандашом точки в районе Кандагара, Сурхагана, перевала Шинданд. Внизу стояла маленькая, едва видимая надпись синим карандашом: «Тагиров Ш. 1986».
Я положил карту перед Хайдаром.
— Это твоего дяди. Возьми. Я ее носил с девяносто восьмого. Мне больше не надо.
Хайдар взял карту обеими руками, не развернул, просто держал.
— Достым, — сказал он мне.
Он не знал, что повторяет. Он просто услышал это слово где-то, может быть, дома, в Бугульме, может быть, от матери, сказал автоматически, по-татарски, как мог сказать «спасибо». Я на секунду закрыл глаза. Открыл.
— Поехали, — сказал я. — Завтра суббота. У меня в Сызрани занятия с курсантами. Если хочешь, поедем со мной утром. Я тебе кое-что покажу.
— Что?
— Старый вертолет. Он там стоит в углу аэродрома. Сам по себе. Я к нему иногда хожу.
Хайдар согласился. Мы вышли из «Березки» в одиннадцатом часу. На улице Полевой было пусто и сыро. Фонари давали желтый круглый свет. Я застегнул свою куртку, в которой ходил уже три года, и пошел к остановке. Хайдар шел рядом и держал карту в кармане пальто. Я слышал, как у него скрипит что-то в кармане. Может, сама карта, а может, подкладка. Где-то в самой груди у меня было тихо и тяжело. Это была та самая тишина, которую я в первый раз услышал внутри себя летом 96-го в небе над полем подсолнухов под Бугурусланом. Тогда я думал, что это случайная тишина. Сейчас я знал, что тишина у меня появилась насовсем, и что Шамиль ее, по сути, и привел с собой когда-то на металлобазу.
В субботу утром мы с Хайдаром сели на электричку до Сызрани. Я взял для него термос с чаем и два бутерброда с сыром. Хайдар всю дорогу смотрел в окно. За окном шли поля, шла Волга, шли мокрые осенние перелески. На станции Безенчук в вагон зашла бабка с курицей в авоське, села напротив нас, и курица всю дорогу до Сызрани смотрела на Хайдара одним глазом. В Сызрани мы пересели на автобус, доехали до аэродрома. На проходной охранник кивнул мне, как своему. Я провел Хайдара через ангары, мимо двух Як-52, мимо учебного класса, в самый дальний угол поля. Там стоял Ми-8.
Я подвел Хайдара к борту, положил ладонь на обшивку. Обшивка была холодная, утренняя. От корпуса не пахло керосином.
— Сегодня не пахло. Просто пахло старым металлом и осенней травой.
— Этот не мой, — сказал я. — Мой остался в Кандагаре в 87-м. Я его сдавал по описи. У меня бортовой номер был 42-й. У этого — 11-й. Но это все равно тот же вертолет. Они все одинаковые внутри.
Хайдар тоже положил ладонь рядом с моей. У него ладонь была меньше, молодая.
— Дядя Илья, а вы летали на нем в Кандагаре?
— Летал. 312 боевых вылетов, эвакуация раненых, переброска десанта, доставка продовольствия. Один раз я в нем вез 34 человека, хотя по нормативу на 18. Все долетели.
— А страшно было?
— Страшно было всегда. Только страх там был знакомый. На земле страшнее, потому что не знаешь, откуда ждать.
Хайдар помолчал.
— Дядя Илья... А дядя... Он на этом вертолете тоже служил?
— Не на этом. На моем. Сорок втором. Шамиль был мой технарь. Это значит, что когда я взлетал, он был тот человек, который меня перед взлетом все проверил. Машина, гайки, провода, топливо. Когда я возвращался, он был тот, кто встречал. У техника и летчика, Хайдар, особое родство. Это родство, которое в обычной жизни не объяснишь.
— А почему вы тогда не на вертолете сейчас?
— Возраст. Плечо. Медкомиссия. На самолете можно с послаблениями. На вертолете нельзя. Я выбрал самолет, потому что лучше так, чем никак.
Хайдар кивнул. Он все больше становился похож на Шамиля. У него и плечо левое было чуть ниже правого. Я только сейчас это заметил. Может быть, от того, что он всю дорогу нес сумку через левое плечо. Я отнял ладонь от обшивки. Посмотрел на свою правую руку. Мизинец слегка подергивался, но уже привычно, не от волнения, просто на холоде.
— Поехали, — сказал я. — Курсанты ждут.
Мы пошли обратно через поле. Хайдар достал из кармана карту своего дяди, развернул ее на ходу, посмотрел на пометки карандашом, на красную линию маршрута через перевал, на темное засохшее пятно с краю, свернул аккуратно, убрал во внутренний карман пальто.
— Дядя Илья, а? Я думаю, я тоже ее всегда носить буду.
Я не ответил, только посмотрел на него сбоку. Он был похож на Шамиля сильнее, чем мне сначала казалось, особенно в профиль. Мы дошли до здания клуба. Курсанты уже собрались у класса, человек шесть, в синих летных комбинезонах, молодые, шумные, девятнадцати-двадцатилетние. Они увидели меня, поздоровались, посмотрели на Хайдара с любопытством.
— Илья Юрьевич, кто это с вами?
— Племянник старого товарища, — сказал я. — По Афгану. Знакомьтесь.
Курсанты пожали Хайдару руку. Хайдар немного смутился. Я провел его в класс, посадил в задний ряд, велел не высовываться и начал занятие. Тема была «Вынужденная посадка с отказавшим двигателем». Я говорил полтора часа. Курсанты записывали. Хайдар тоже что-то записал в маленький блокнот, я заметил. После занятия я вышел с курсантами на поле. Один из них, Сережа, сел в переднюю кабину Як-52. Я сел в заднюю. Мы взлетели. Над полем под Сызранью у меня в голове было пусто и тихо. Поле подо мной было осеннее, серо-коричневое, без подсолнухов. Где-то очень далеко справа поблескивала «Волга».
Сережа в передней кабине вел машину аккуратно, по моим командам, и иногда чуть запаздывал на сотые доли секунды. Я его поправлял голосом, спокойно, без раздражения. У него были те же руки, что у молодых стрелков, которых я учил в 86-м в Кандагаре. Только глаза другие. Глаза у нынешних молодых другие, чем у тех. Это, наверное, единственное, что серьезно изменилось за 20 лет.
Мы сели через сорок минут. Сережа отдал мне пятерку и улыбнулся. Я кивнул. Хайдар стоял на краю поля у клубного здания, смотрел, как мы рулим. У него в кармане лежала карта Шамиля. Я заглушил двигатель. В кабине стало тихо. Тишина была короткая, до того момента, как открыли фонарь, и в кабину пошел воздух с поля. Воздух пах травой, металлом и слегка керосином, потому что в конце полосы стояла бочка с топливом. Я вылез на крыло, спрыгнул на бетон, пошел к Хайдару. Хайдар увидел меня, поднял руку, я подумал, что эту картину запомню. Поле, бетонная плита, Хайдар с поднятой рукой, и за ним, в дальнем углу аэродрома, силуэт списанного Ми-8. И еще, что у меня в груди тихо. Тихо, как тогда, в первый раз, в небе над Бугурусланом летом девяносто шестого.
Я подошел к Хайдару, положил ему руку на плечо.
— Поехали обратно в Самару. Поехали, Достым.
Мы пошли к проходной. На проходной охранник кивнул, открыл шлагбаум. Мы вышли на грунтовую дорогу, ведущую к остановке автобуса. Над нами было высокое осеннее небо, серое в одних местах и вдруг прозрачное в других. И где-то в этой прозрачности я слышал, или мне казалось, что слышу, далекий, едва различимый звук вертолетного винта. Это, наверное, был кто-то чужой, не мой, не из моей жизни. Просто вертолет где-то над Сызранью, просто звук, просто часть неба. Я на этот звук уже больше не оборачивался.