- Дима, ты вообще слышишь меня? Я спрашиваю, ты купил новые таблетки или нет?
Дмитрий стоял у окна и смотрел на двор. Там какой-то мужчина выгуливал лабрадора, и пёс носился по газону так радостно, что даже через двойное стекло это было заметно. Просто бегал. Просто потому что мог.
- Дима.
- Да слышу я, слышу. Купил.
Он не обернулся. Он уже давно разучился оборачиваться на её голос. Не потому что злился. Просто это требовало усилий, которых у него не было. Или которые он решил не тратить. Он сам не понимал, где кончается одно и начинается другое.
Светлане было сорок два. Три года назад она легла на обследование с болями в спине, а вышла оттуда с диагнозом, который поместил её в кровать на неопределённый срок. Ревматоидный артрит в тяжёлой форме, осложнения на почки, долгое лечение, которое то давало надежду, то снова отнимало. Она худела, потом поправлялась, потом снова худела. Дмитрий наблюдал за этим как за каким-то медленным, бесконечным процессом, к которому его никто не спрашивал.
Квартира в Подмосковье, большая, с садом. Они купили её восемь лет назад, когда Дмитрий хорошо поднялся на строительных подрядах и казалось, что жизнь идёт туда, куда надо. Светлана сажала смородину. Он говорил, что смородина это мещанство, и они оба смеялись. Сейчас смородиновые кусты разрослись и никто за ними не следил. Это его раздражало отдельно, хотя он не смог бы объяснить почему.
- Таблетки в пакете на кухне, - сказал он, не отходя от окна. - Там написано, как принимать.
- Ты мог бы сам принести.
- Я сейчас занят.
- Ты стоишь у окна.
Он наконец обернулся. Светлана лежала, подложив под спину три подушки, и смотрела на него так, как смотрят люди, которые уже не ждут ничего хорошего, но ещё не разучились удивляться плохому. У неё были серые глаза, чуть запавшие. Когда-то она красила ресницы каждое утро и выходила из ванной, пахнущая чем-то лёгким. Сейчас от неё пахло валерьянкой и мазью от суставов.
- Через минуту принесу, - сказал он и вышел на кухню.
Там он налил себе кофе, выпил его стоя, глядя на пакет с таблетками. Потом взял пакет и понёс в комнату. Светлана взяла его молча. Он молча вышел.
Вот так они и жили. Без скандалов. Без слёз. Без выяснений. Просто рядом и очень далеко.
Дмитрий понимал, что это называется одиночеством в браке, хотя сам он такого слова не употреблял. Он говорил себе, что устал. Что имеет право на усталость. Что три года это очень долго. Что он сделал всё, что мог. Ну или почти всё.
По пятницам он ездил в город. Якобы по делам. Дел было немного, но этот ритуал сохранял в нём что-то живое. Он заходил в кафе, сидел с ноутбуком, смотрел на прохожих. Ел нормальную еду. Разговаривал с людьми, которым не нужны были его таблетки, его терпение, его присутствие. Просто разговаривал.
Именно в такую пятницу он и познакомился с Анной.
Она сидела за соседним столиком с огромным альбомом для эскизов и что-то в нём рисовала. Дмитрий сначала не обратил бы внимания, но она уронила карандаш, он закатился к его ногам, и завязался тот короткий необязательный разговор, который обычно ничем не кончается. Но этот кончился иначе.
- Вы архитектор? - спросил он, кивнув на альбом.
- Ландшафтный дизайнер, - ответила она. - Проектирую сады. Только не спрашивайте, красиво ли это. Это прежде всего сложно.
Он не спросил. Вместо этого сказал, что у него есть участок в Подмосковье и смородина, которая разрослась без спросу. Она засмеялась. У неё был живой, чуть хрипловатый смех, и она смотрела прямо, без того мягкого уклонения взгляда, которое бывает у людей, привыкших извиняться за своё существование.
Анне было тридцать восемь. Разведена. Детей нет. Работает на себя. Всё это она сообщила сама, без вопросов, как перечень пунктов в договоре. Дмитрий почувствовал что-то похожее на облегчение. С ней не нужно было ничего угадывать.
Они просидели почти два часа. Он рассказал ей про подряды, она рассказала про сложный заказ на террасу в Тверской области. Потом разговор каким-то образом съехал на жизнь вообще. На то, как устроены люди. На выбор.
- Я никогда не понимала людей, которые остаются там, где им плохо, - сказала Анна, помешивая кофе. - Называют это долгом, верностью. А на деле это просто страх. Долг это тюрьма, которую человек строит себе сам, а потом удивляется, почему задыхается.
- Бывают обстоятельства, - осторожно сказал Дмитрий.
- Всегда бывают обстоятельства. Вопрос только в том, кто ими управляет. Слабый не вправе тянуть другого вниз. Это нечестно, понимаете? Это эгоизм. Только называется он красивее.
Дмитрий посмотрел на неё. Она говорила это легко, без злобы, как будто озвучивала что-то очевидное. Что-то, что он сам думал в разные ночи, но никогда не формулировал так чисто.
Они обменялись номерами. Он ехал домой и думал об этом разговоре. О том, что она сказала. Слабый не вправе тянуть другого вниз. Эта фраза осела в нём, как камень в воде. Тихо, без шума. Но прочно.
Дома Светлана спала. Он прошёл на кухню, сел у окна. В саду было темно, только смородиновые кусты чернели на фоне неба. Он думал о том, сколько ему ещё. Сколько пятниц. Сколько таблеток, принесённых молча. Сколько запахов мази и тихих упрёков, которые хуже любых криков, потому что на крики хотя бы можно ответить.
Он встретился с Анной ещё дважды. Оба раза в том же кафе. Третий раз она позвонила сама и предложила встретиться у неё в мастерской. Посмотреть проекты, как она сказала. Он поехал.
Мастерская располагалась в переоборудованном подвале рядом с Садовым кольцом. Стены в эскизах, большой стол, запах бумаги и растворителя. Всё это было так непохоже на то, что он привык видеть дома. Никаких лекарств. Никаких капельниц. Никакого ощущения, что воздух пропитан чужой болью.
- Вы какой-то напряжённый, - сказала Анна, ставя перед ним кружку с чаем. - Что происходит?
Он рассказал. Не сразу, не всё, но рассказал. Про Светлану. Про болезнь. Про три года. Он говорил и сам слышал, как его слова постепенно смещаются. Сначала он говорил про усталость, потом про одиночество, потом про то, что жизнь одна и он уже не мальчик.
Анна слушала без жалости, что было приятно. Жалость его раздражала. Она кивала, как кивают люди, которым всё понятно заранее.
- Знаете, что меня в таких историях всегда удивляет? - сказала она, когда он замолчал. - Почему виноватым считается тот, кто уходит, а не тот, кто держит? Удерживать человека через чувство вины это тоже насилие. Только тихое.
- Она меня не держит, - сказал он. - Она просто больна.
- Её болезнь вас держит. Разница небольшая.
Дмитрий не ответил. Но эта фраза тоже легла рядом с первой. Теперь внутри него было уже два таких камня.
Он начал бывать в мастерской часто. Они говорили, спорили, смотрели её проекты. Анна была умной и резкой, не пыталась ему понравиться, что делало её ещё привлекательнее. Она открыто говорила, что не хочет обязательств, что живёт для себя, что это не эгоизм, а честность. Дмитрий слушал и думал, что она права. Что всё это звучит разумно. Что так и должно быть.
Примерно через месяц после первой встречи он принял решение. Не в один день, не в один момент. Оно созревало в нём тихо, обрастало обоснованиями, как ракушками. К тому времени, когда он позвонил агентству по уходу за лежачими больными, он уже был уверен, что поступает правильно. Или, по крайней мере, неизбежно.
Сиделку нашли быстро. Женщина лет пятидесяти пяти, с опытом, со спокойным лицом, без лишних слов. Дмитрий заплатил за первые три месяца вперёд. Он сделал это чётко, как деловую операцию. Себе сказал, что так даже лучше, профессиональный уход надёжнее любительского.
Со Светланой он поговорил в среду вечером. Выбрал момент, когда она не была особенно плоха, когда сидела с книгой. Зашёл, сел на стул у кровати. Она опустила книгу и посмотрела на него.
- Я ухожу, - сказал он.
Она молчала секунду. Потом спросила:
- Куда?
- В квартиру. В город.
- Насовсем?
- Да.
Она ждала продолжения. Он чувствовал это ожидание, но торопиться не стал. Собирался с мыслями. Потом сказал то, что придумал заранее.
- Ты понимаешь, что я не могу так всю жизнь. Я живой человек. У меня есть свои потребности. Я нанял сиделку, она хорошая. Финансово ты не пострадаешь.
- Ты говоришь это так, - начала она.
- Как?
- Как будто объясняешь расписание поездов.
Он почувствовал укол раздражения. Именно это он и не мог больше. Этот её тон. Тихий, без слёз, но с таким точным попаданием.
- Света, сильный уходит от слабого. Это не жестокость, это законы биологии. Я не могу строить жизнь вокруг болезни.
- Ты только что сказал «законы биологии».
- Да.
- Ты серьёзно?
- Абсолютно.
Она закрыла книгу. Положила её на одеяло. Он заметил, что руки у неё не трясутся, хотя обычно по вечерам тремор усиливался.
- Ты думаешь, я слабая? - спросила она негромко.
- Ты больна. Это разные вещи.
- Нет, - сказала она. - Ты думаешь, что я слабая. Поэтому и уходишь.
- Света.
- Ладно, - сказала она, и в этом слове было что-то такое ровное, что он чуть не остановился. Но не остановился.
На следующий день он собрал вещи. Не все. Одежду, ноутбук, документы. Важные бумаги, в том числе те, которые касались совместного имущества. Их он убрал отдельно. Аккуратно. Заранее.
Про таблетки. Среди её препаратов были дорогие, те, что держали воспаление. Были и другие, вспомогательные, которые, по его мнению, врач прописал на всякий случай, для порядка. Несколько упаковок он просто не вложил в пакет, который оставил сиделке. Он убедил себя, что это лишнее. Что врачи перестраховываются. Что организм и сам справится, если не засыпать его лишней химией. Это была та часть, о которой он не думал долго. Слишком долго думать об этом было неудобно.
Городская квартира встретила его тишиной. Хорошей тишиной. Без голосов, без запахов, без чужой боли. Он открыл окно, закурил, хотя давно не курил, потом передумал и закрыл пачку. Прошёлся по комнатам. Поставил чайник.
Анна приехала через час. Посмотрела на него с чем-то, что можно было принять за уважение.
- Решился, - сказала она.
- Решился.
- Как она?
- Нормально. Сиделка уже там.
Анна кивнула. Она не спрашивала подробностей, и он был ей благодарен за это. Они выпили вина. Она говорила о новом проекте, о каком-то заказчике, который не знает, чего хочет. Он слушал и думал, что это правильно. Вот так разговаривать. О чужих проблемах, о работе, о ерунде.
Первые три недели были хороши. Он просыпался без будильника. Завтракал не торопясь. Встречался с партнёрами, обсуждал новые объекты. Виделся с Анной. Ходил в спортзал, чего не делал года четыре. Жизнь, которую он себе представлял, начинала собираться.
Про Светлану он думал редко. Когда думал, убеждал себя, что сиделка справляется, что так лучше для обеих, что профессиональный уход это не хуже его нервного, раздражённого присутствия. В этом была своя правда, он это понимал. Просто не вся.
Через месяц позвонил его давний партнёр Игорь.
- Дмитрий, - сказал тот без предисловий, - ты в курсе, что Света наняла адвоката?
Он не был в курсе.
- Какого адвоката?
- Хорошего. Из «Кедровского и партнёров». Они специализируются на семейном имущественном праве.
Дмитрий помолчал. Потом спросил:
- Откуда ты знаешь?
- Мне позвонили. Ей нужны свидетели того, что происходило с общими активами последние два года. Дима, ты провернул кое-что с теми двумя объектами под Волоколамском. Я видел документы. Если она поднимет это, у тебя будут серьёзные вопросы.
Дмитрий положил трубку. Встал. Прошёлся по квартире. Потом снова сел.
Светлана наняла адвоката. Светлана, которая три года не могла выйти из комнаты без помощи. Светлана, которую он оставил с сиделкой и пакетом таблеток.
Он набрал номер сиделки. Женщина ответила сразу.
- Как Светлана Николаевна? - спросил он.
- Хорошо, - ответила та с лёгким удивлением. - Лучше, чем когда я пришла. Вчера сама до кухни дошла.
- Что значит сама?
- Ну, своими ногами. Медленно, но сама. Говорит, что хочет ходить каждый день.
Он убрал телефон. Сидел минуту, просто глядя в стену.
Сама. Своими ногами.
Через две недели ему пришло письмо от адвоката. Официальное, на фирменном бланке. Светлана оспаривала перевод активов с двух объектов на подставную компанию, который Дмитрий оформил полтора года назад, когда она была в особенно тяжёлом периоде и подписала что-то, не прочитав. Это была неприятная история. Очень неприятная. Он был уверен, что она не заметила. Что не разберётся. Что болезнь не оставит ей на это сил.
Он ошибся.
Адвокаты работали быстро. Через три недели суд наложил обеспечительные меры. Один из его счетов был заморожен. Не все, но достаточно, чтобы это создало серьёзные трудности с текущими расчётами. Партнёры по двум совместным проектам запросили объяснений. Один из них, человек серьёзный и осторожный, попросил перенести переговоры.
- Понимаешь, Дима, - сказал он при встрече, тщательно подбирая слова, - у нас репутационные риски. Когда в новостях появляется история про то, как мужчина бросил тяжело больную жену и при этом ещё и с имуществом накрутил… Это не про закон. Это про то, как нас воспринимают клиенты.
- Это моё личное дело, - сказал Дмитрий.
- Всё верно. Только деловое часто зависит от личного. Извини.
Дмитрий шёл домой пешком. Было холодно, но он не чувствовал холода. Он думал о том, что случилось. Как так вышло. Он уходил от больной жены, которая не могла ходить, от обременения, от груза. А теперь эта же жена, которая вдруг начала ходить, разматывала его дела с точностью и методичностью, которой он в ней никогда не подозревал.
Когда именно у неё появились силы? Откуда? Он не понимал. Он не хотел думать об этом слишком глубоко, потому что на дне этой мысли сидело что-то неудобное.
Анна заметила перемену в нём. Она была наблюдательной, это он ценил. Только сейчас её наблюдательность применялась к нему самому, и это было не так приятно.
- Ты нервничаешь, - сказала она однажды вечером.
- Немного. Рабочие вопросы.
- Счёт заморозили?
Он посмотрел на неё. Она знала. Откуда-то знала.
- Игорь сказал, - объяснила она спокойно. - Мы виделись на одном мероприятии. Он не сплетничал, просто упомянул.
- Это временно, - сказал Дмитрий. - Адвокаты разберутся.
- Да, конечно, - согласилась Анна.
Но что-то в её тоне изменилось. Он заметил это и отметил про себя, не давая этому слова. Слова делают вещи реальными, а он пока не был готов.
Следующие недели были трудными. Юридическая история разворачивалась не в его пользу. Выяснилось, что документы, которые Светлана подписала в тяжёлый период, были оформлены с нарушениями. Адвокат с другой стороны был очень хорош. Счёт разморозили частично, но ограничения на сделки остались. Один проект встал.
Дмитрий стал хуже спать. Он просыпался в четыре утра и лежал, глядя в потолок. Тишина, которая раньше казалась ему подарком, теперь была просто тишиной. Пустой.
Однажды ночью он поймал себя на том, что думает о Светлане. Не о суде. О ней. О том, как она выглядела, когда смеялась. Давно, ещё до болезни. Они ездили на море, и она ныряла с маской и выныривала довольная, с мокрыми волосами. У неё тогда была привычка встряхивать головой, и капли летели в стороны. Он тогда говорил, что она как лабрадор после купания. Она обижалась понарошку.
Он убрал это воспоминание, как убирают вещь, которая мешает, но выбросить её жалко.
С Анной они виделись всё реже. Она не объясняла. Просто оказывалась занятой. Проект в Твери, потом в Рязани. Потом какой-то заказчик, которого надо было сопроводить в поездке. Дмитрий не спрашивал. Он тоже умел не задавать вопросов.
Разрыв случился неожиданно просто. Они встретились в кафе, том самом, где познакомились. Анна была в хорошем настроении, говорила о каком-то новом большом заказе, о партнёрстве с мастерской в Петербурге. Он слушал и думал, что она цветущая. Живая. Что она именно такая, какой была в первый день.
- Дима, - сказала она в какой-то момент. - Мне кажется, нам надо поговорить.
- Говори.
- Ты сейчас в сложной ситуации. Финансово, эмоционально. И я понимаю, что это не навсегда. Но я честный человек, поэтому скажу прямо. Я не хочу строить что-то на фундаменте, который пока под вопросом. Мне нужна стабильность. Не в смысле денег, точнее, не только. В смысле человека. А ты сейчас не стабилен.
- То есть ты уходишь.
- Я говорю, что нам лучше взять паузу.
- Это одно и то же.
Она не спорила. Просто кивнула. Потом сказала:
- Ты же сам понимаешь. Сильный уходит от слабого. Это твои слова были, нет?
Дмитрий посмотрел на неё.
- Мои, - сказал он.
- Ну вот. Значит, ты меня поймёшь.
Она улыбнулась. Встала. Надела пальто. Попрощалась легко, без лишнего. Вышла. Он остался сидеть с недопитым кофе и смотрел в окно на улицу, по которой она уходила. Она шла быстро, не оборачиваясь. Уверенно. Как всегда.
Он сидел, наверное, минут двадцать. Потом попросил счёт.
Дома он лёг на диван и лежал до темноты. Не включал свет. Просто лежал. Квартира была тихая. Никаких голосов, никаких запахов, ничего. Он получил то, чего хотел. Всё, что мешало, убрано. Всё, что раздражало, далеко. Впереди пустое пространство, которое можно назвать свободой.
Он лежал и думал, что свобода это очень просторная вещь. Настолько просторная, что в ней гуляет сквозняк.
Недели текли. Он занимался делами, насколько позволяла ситуация. Адвокаты работали, что-то двигалось, что-то нет. Он перестал следить за новостями, потому что в новостях ему было неинтересно. Встречался с Игорем, с ещё двумя людьми из прежнего круга. Разговоры получались ровные, ни о чём.
Однажды Игорь сказал:
- Ты знаешь, что Света поправляется?
- Слышал что-то.
- Не просто поправляется. Она вчера была на встрече в банке. Сама. Пришла, переговорила, ушла. Я видел краем глаза. Выглядит хорошо.
- Хорошо, - повторил Дмитрий без выражения.
- Слушай, а как это вообще? Она же три года почти не ходила. Что случилось?
- Не знаю, - сказал Дмитрий. - Мы не общаемся.
- Ну да, - сказал Игорь. - Конечно.
В его голосе не было осуждения. Просто констатация. Это было почти хуже осуждения.
Весной, когда судебная история наконец начала разрешаться, хотя и не в пользу Дмитрия, ему позвонила сиделка. Не по делу, просто сообщила, что её услуги больше не нужны. Светлана Николаевна сказала, что справляется сама.
Он подождал несколько дней. Потом позвонил Светлане.
Она ответила после второго гудка.
- Привет, - сказал он.
- Привет.
- Как ты?
- Хорошо. Ты по делу или просто?
- Хотел встретиться.
Пауза.
- Зачем?
- Поговорить.
- О чём?
- Не знаю. Просто поговорить.
Пауза была дольше.
- Хорошо, - сказала она. - В воскресенье. В доме. Я буду там.
Он приехал в воскресенье. Припарковался у калитки, вышел. Сад выглядел иначе, чем когда он уезжал. Смородину кто-то подрезал. Аккуратно, по всем правилам. Молодые ветки шли ровно.
Он позвонил в дверь, хотя у него был ключ. Светлана открыла сама. Стояла в дверях. Без опоры. В обычных джинсах и тёмном свитере. Он не видел её стоящей, наверное, года два.
- Заходи, - сказала она и пошла на кухню.
Он зашёл. Разулся. Прошёл следом. На кухне было чисто. На плите стоял чайник. Она уже наливала себе чай.
- Садись.
Он сел. Посмотрел на неё. Она выглядела иначе. Не в смысле внешности, хотя и она изменилась. Что-то другое. Что-то в том, как она держалась. Прямо. Без той осторожности, с которой держатся люди, привыкшие ждать боли.
- Как ты поправилась? - спросил он.
- Постепенно. Врачи говорят, что в моём случае сильный психологический фактор влиял на течение болезни. Когда фактор убрался, организм начал работать иначе.
Она сказала это ровно. Без укора, без интонации. Просто как медицинский факт.
- То есть я был фактором.
- Ты был фактором.
Он смотрел на свои руки. Потом поднял взгляд.
- Ты злишься?
- Нет, - сказала она. - Давно нет. Злость это тоже про тебя. Я устала быть про тебя.
- Света.
- Дима, я скажу тебе кое-что. Не потому что хочу тебя обидеть. Просто это правда, а правда иногда полезна, даже когда поздно. Ты сам был для меня ядом. Понимаешь? Не злым человеком, не плохим мужем в классическом смысле. Просто ядом. Твоё раздражение, которое ты не скрывал. Твой взгляд, когда заходил в комнату. Я это чувствовала каждый день и тратила силы не на то, чтобы поправляться, а на то, чтобы извиняться за свою болезнь. Когда ты ушёл, мне стало не перед кем виноваться. И не для кого быть слабой.
Дмитрий молчал.
- Я не говорю, что ты виноват в болезни, - продолжила она. - Я не знаю, как это работает. Врачи тоже не знают точно. Но что-то изменилось. И это что-то связано с твоим уходом.
- Ты не злишься, - сказал он медленно. - Значит, ты меня простила?
- Нет, - сказала она. - Прощение это тоже энергия, которую я трачу на тебя. Я просто перестала думать о тебе достаточно, чтобы злиться или прощать. Ты стал частью прошлого. Неприятной частью, но прошлого.
Он встал. Прошёлся к окну. Смородина в саду была хорошо видна отсюда. Ровные ряды.
- Кто подрезал кусты? - спросил он.
- Я. Месяц назад. Соседка показала, как правильно.
- Ты.
- Да, я.
Он стоял у окна и смотрел на сад. Она сидела за столом и пила чай. Это был странный момент. Совершенно обычный и при этом странный до дрожи. Она пила чай. Сама. Своими руками. В доме, который когда-то казался ему склепом.
Он обернулся.
- Что ты будешь делать? Дальше.
- Жить, - сказала она просто. - У меня сейчас довольно много планов. Если суд завершится в мою пользу, что вероятно, у меня будут средства. Я думаю о том, чтобы перебраться в город на зиму. Здесь хорошо летом, но одной зимой тяжело.
- Тебе не одиноко?
Она подумала.
- Иногда. Но одиночество бывает разное. Бывает такое, когда ты один в пустой комнате. А бывает такое, когда ты один рядом с человеком, которому ты не нужен. Второе тяжелее.
Он понял, что она говорит про него. И про неё. И, возможно, ещё про кого-то.
- Мне пора, - сказал он.
- Да, - согласилась она. Она не стала говорить, что можно остаться ещё. Не потому что была груба. Просто не было причины.
Он оделся в прихожей. Она не вышла проводить. Осталась на кухне. Когда он открывал дверь, из кухни донёсся звук, очень обычный. Она ставила чашку на блюдце. Фарфоровый тихий звук.
Дмитрий вышел на улицу. Постоял у машины. Было прохладно, но не холодно. Птица где-то в ветках смородины издала короткий звук и замолчала.
Он сел в машину. Поехал.
По дороге он думал о том, что случилось за этот год. Не выстраивал итогов, не подводил черту. Просто думал. Про Анну, которая ушла, использовав его собственные слова. Про счёт, который заморозили. Про партнёра, который попросил паузу в делах. Про Светлану, которая стоит в дверях на своих ногах.
Про то, что он хотел свободы. И он её получил. Никто ничего от него не ждёт. Никто не смотрит с упрёком. Никто не произносит его имя с той интонацией, которая давила на него в подмосковном доме.
Свобода была именно такой, какой он её хотел. Просторной. Тихой. С хорошей мебелью и без чужих запахов.
Он притормозил на светофоре. Рядом в другой машине сидела женщина и смеялась в телефон. Смеялась по-настоящему, от живота, так что даже через стекло было видно. Он смотрел на неё, пока не загорелся зелёный.
Потом поехал дальше. В квартиру, где его никто не ждал. Туда, где он был абсолютно свободен. Туда, где каждый день был его собственным и только его. Туда, где никто не ставил чашку на блюдце.
Именно этот звук, тихий и фарфоровый, он почему-то не мог убрать из головы. Весь вечер. И следующим утром. И ещё через несколько дней, когда он проснулся в четыре ночи и лежал в темноте своей просторной, совершенно свободной квартиры.
Чашка на блюдце. Больше ничего.