Солнце в это утро всходило не спеша, будто чувствуя: сегодня — Первомай, и даже светилу положено немного праздничной лени. Но деревня Большие Росы жила по своим законам, где праздник — не повод валяться в постели, а повод надеть всё самое чистое и сделать мир вокруг себя чуть красивее, чем вчера.
Первой в доме Антиповых, как всегда, проснулась баба Нюра. Она спустила с печи сухие, почти невесомые ноги, нащупала шерстяные носки и замерла на мгновение, прислушиваясь. За тонкой дощатой перегородкой спала её невестка Катерина, а в горнице, разметавшись на диване, посапывал сын Николай. Баба Нюра поджала губы. Между Катериной и Николаем третий день висело молчание, тяжелое, как намокший тулуп. Из-за чего — старуха знала, но в душу не лезла, хотя сердце ныло.
— Колька! Катерина! — зычно, не по-старушечьи, крикнула она, гремя ухватом у печи. — Вставайте, трудяги! Первомай на дворе, а у нас поросенок не кормлен, да и забор у палисадника вторую неделю без присмотра плачет!
Николай вошёл в кухню, хмурый, в мятой майке, пахнущий табаком и вчерашним сеном. Он демонстративно не смотрел на жену, которая уже поправляла платок перед маленьким зеркальцем, висевшим на гвозде у рукомойника.
— Мам, ну чего ты с утра пораньше? Дай людям отдохнуть, — буркнул он, плеская в лицо ледяной водой из ведра. — Праздник же.
— Праздник у того, кто с чистой совестью за стол садится, — отрезала баба Нюра, ловко орудуя ножом, кроша свежую зелень в миску с творогом. — А у кого баба от обиды плачет по углам, тому любой день — не праздник.
Катерина вздрогнула, но промолчала, только плотнее сжала губы и с силой провела расческой по длинным русым волосам. Больно было. Не волосам — душе.
А причиной молчания была банальная, жгучая, как крапива, деревенская ревность. Три дня назад Николай задержался на поле до темноты, помогая с посевной соседке, молодой вдове Алене. Помогал, потому что трактор у неё заглох, а руки у Кольки золотые. Но Катерина видела другое: как Алена протягивает ему крынку с квасом, как касается его плеча, как смеётся слишком звонко, запрокидывая голову. И в сердце Катерины поселилась змея.
— Я пойду к курам, — тихо сказала она, накидывая легкую телогрейку.
— Кать, — вдруг окликнул её Николай. Она замерла спиной к нему. — Ты бы хоть поела сначала.
— Не хочу, — ответила она и вышла, громко хлопнув дверью.
Баба Нюра только вздохнула. Внутренний мир в семье — дело тонкое. Она знала: сегодня, в День весны и труда, этот узел нужно разрубить. Иначе быть беде.
На деревенской улице тем временем начинало кипеть движение. Председатель сельсовета, Иван Матвеевич, грузный мужчина с красным от весеннего солнца лицом, уже раздавал указания возле правления. Мужики, побросав привычную работу, сколачивали деревянный помост для вечернего концерта. Стук молотков разносился далеко по округе, мешаясь с мычанием коров, которых пастух Егорыч выгонял за околицу.
— Ванька! Ровнее доску клади, бес ты криворукий! Позор на весь колхоз будет! — кричал Матвеевич, размахивая неизменной папкой с планами.
— Не кипятись, Матвеич, к вечеру всё плясать будет, — лениво отругивался Ванька, наглый парень в растянутых трениках, которого в деревне недолюбливали за длинный язык и любовь к чужим деньгам.
Именно в этот момент к правлению подошла та самая Алена. Вдова. Она несла ведро с разведённой известью — белить деревья вдоль главной дороги, как велел председатель для праздничного благоустройства. На ней был легкий светлый платок, который то и дело норовил слететь с пышных каштановых волос, и старая, но чистая фуфайка, которая удивительным образом не скрывала её ладной, сильной фигуры.
— Здорово, мужики! Куда извёстку ставить? — звонко спросила она, и несколько мужских голов повернулись в её сторону.
Николай, который как раз вышел из дома, чтобы починить тот самый злополучный забор, увидел эту сцену. Алена тоже его заметила и, ничуть не смущаясь, улыбнулась приветливо, но с той долей затаённой интимности, которая бывает только между людьми, проведшими вместе несколько часов в поле наедине. Николай кивнул ей, невольно поправляя ремень на брюках. И этот его машинальный жест, это движение, полное мужского самолюбования, увидела Катерина. Она как раз возвращалась от курятника с корзинкой яиц.
Корзинка дрогнула в её руках. Не яйца — сердце готово было разбиться. Она, не помня себя, быстрым шагом направилась не домой, а через дорогу, к колодцу, где бабы обычно судачили.
— Ой, Кать, ты чего это бледная такая? — всплеснула руками тётка Клава, соседка, первой заприметившая неладное. — Никак Колька твой опять перед этой... хвост распустил?
— Не ваше дело, тёть Клав, — огрызнулась Катерина, но голос её сорвался на высокой ноте.
— А как же не наше? Нам тут жить. Ты, дочка, его в ежовых рукавицах держи. А то эта Аленка, она шустрая. У мужика от такой красоты голову сносит быстрее, чем крышу ветром, — тётка Клава поджала губы, наливая воду в Катеринино помятое ведро. — Ты ей покажи, кто в доме хозяйка.
Это «покажи» отозвалось в душе Катерины злым эхом.
Тем временем на колхозном поле работа кипела вовсю. Там бригада Ивана Степановича, старейшего механизатора, заканчивала сев яровых. Старый трактор «Беларусь» урчал ровно, как сердце большого и доброго зверя. Иван Степанович, перепачканный мазутом и пропахший соляркой насквозь, смотрел на распаханную землю с нежностью, с какой смотрят только на новорождённого. Для него Первомай всегда был не просто красным днём календаря, а днём единения с землёй, когда пот заливает глаза, а ветер приносит запах дождя и первой травы.
— Степаныч! — окликнул его молодой парнишка-помощник. — Может, передохнём? Праздник же. Вон, у клуба уже репетиция.
— Праздник, Серёжа, он здесь. — Иван Степанович обвёл рукой горизонт. — Видишь, чайки за плугом идут? Это червяка выбирают. Значит, земля дышит. Значит, жизнь продолжается. А песни и пляски — это потом. Сначала труд, потом отдых. Так нас отцы учили.
Он заглушил трактор, и в наступившей тишине стало слышно, как птицы поют в ближайшей березовой роще. Иван Степанович слез на землю, размял затёкшую спину и невольно улыбнулся. Он увидел, как по краю поля, спотыкаясь о комья пашни, но упрямо идя вперёд, шагает баба Нюра с узелком в руке. В деревне она ходила мало, ноги болели, но каждый Первомай она непременно приходила в поле, как и много лет назад, когда ещё работала звеньевой.
— Ванюша! — крикнула она, задыхаясь. — Вот, прими. Пирогов напекла с капустой, яичек варёных, молочка топлёного. Вы тут спину гнёте, а мы дома сидеть устали.
Механизатор бережно принял узелок, и его сухие, потрескавшиеся от ветра губы дрогнули. Эта забота тронула его до самого донышка.
— Спасибо, Нюра. Заходи вечером на концерт. Говорят, артисты из района приедут. Будет тебе отдых.
— Какой уж там отдых, Вань, — махнула рукой старуха. — Сердце болит за молодых. Не клеится у них там. Боюсь, как бы на людях скандал не вывалили. Алена эта...
Иван Степанович нахмурился. Он не любил сплетен, но уважал бабу Нюру. Он знал цену труду, но ещё лучше он знал цену человеческим отношениям.
— Нюра, а ты им не указывай. Пусть сами разберутся. Трудом они займутся — вся дурь пройдёт. Пошли-ка их вместе ко мне за семенами. Надо горох перебрать для будущей посадки. Работа общая, она души лечит лучше всяких слов.
И баба Нюра загорелась этой идеей. Это было мудро. Не слова, а дело.
Но солнце шло к зениту, и страсти на главной площади только накалялись. Катерина, подогретая шепотками соседок, решилась на разговор. Она дождалась, пока Алена закончит белить последнее дерево и отойдёт к канаве ополоснуть кисти.
— Красиво белишь, — подошла Катерина сзади. Голос её был ледяным, несмотря на тёплый майский ветер.
Алена выпрямилась и, вытирая руки о фартук, спокойно посмотрела на неё.
— Спасибо, Кать. Работаю.
— Я не о работе. Я о том, как ты моего мужа завлекаешь.
Алена усмехнулась, но в глазах мелькнула тень обиды:
— Ты, Катерина, с чего взяла-то? Помог человек трактор починить. Я ему спасибо сказала. Что ж мне теперь, в ноги кланяться каждому или на улицу не выходить?
— Не строй из себя святую! — Катерина повысила голос. — Думаешь, я не видела, как ты на него на площади смотрела? Как кошка на сметану!
На шум начали оборачиваться люди. Кто-то застыл с лопатой, кто-то выглянул из-за забора. Ванька, тот самый криворукий, с интересом ожидал продолжения.
— Ты, Катя, лучше за своим мужиком смотри, — тихо, но твёрдо ответила Алена. — Если мужик налево не смотрит, никакая сила его не уведёт. А если смотрит... — она сделала паузу, поправив платок, — то я тут при чём? Ищи причину в себе.
Эти слова полоснули ножом по самому больному. Катерина побледнела. Внутри всё кипело так, что слёзы сами брызнули из глаз. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы рядом оказался Колька, чтобы он встал на её защиту. Но его не было.
Зато он появился ровно через минуту. Его уже успел кто-то предупредить о бабьей ссоре. Николай подбежал, тяжело дыша, и схватил жену за локоть:
— Кать, ты чего устроила? Позор на всю деревню!
— Пусти! — рванулась она. — Иди к своей Алене, раз я тебе такая плохая жена!
Толпа вокруг них сжималась в кольцо. Кто-то хихикал, кто-то качал головой, осуждающе поджав губы. И в этот самый момент, когда скандал был готов взорваться фейерверком грязного белья, в круг решительно вошла баба Нюра. Она растолкала зевак своим клюкой и встала между невесткой и сыном.
— А ну, цыц, базарные бабы! — гаркнула она на сплетниц, а потом обратилась к домашним. — И вы хороши. Трудодни на носу, а они делёжку устроили.
— Мам, мы сами, — попытался возразить Николай.
— Помолчи, сын. Вот тебе ключ от амбара. Бери Катерину и чтоб вдвоём, слышишь, вдвоём пошли к Степанычу. Там мешки с семенным горохом неперебранные. До вечера сядете, переберёте. Руками вместе поработаете, глядишь, и в головах прояснится. Без разговоров!
И она сунула тяжелый ключ в ладонь сына. Спорить с бабой Нюрой было нельзя. Это понимали все.
В амбаре пахло прелой мешковиной, сухим зерном и мышами. Свет падал из-под крыши узкими полосами, в которых танцевали пылинки. Сначала они молчали. Слышно было только, как шуршит горох, стекая с ладоней, да как скрипят сухие стебли, которые они выбрасывали. Катерина сидела на старом ящике, ссутулившись, и слёзы беззвучно капали на её руки.
Николай ворошил горох в большом деревянном корыте. Ритмичный звук. Шурх-шурх. Шурх-шурх. Он не выдержал первым.
— Кать... Ну чего ты, ей-богу? Ничего же не было.
— А почему ты на неё смотрел? — голос её дрожал. — Ты на меня так не смотришь уже давно. А на неё посмотрел, будто в первый раз увидел.
Николай отложил горсть гороха и присел перед ней на корточки. Взял её руки в свои, большие, пахнущие железом и машинным маслом, но сейчас удивительно нежные.
— Глупая ты. Я на тебя по-другому смотрю. Ты — это ты. Как воздух. Я думал, понимаешь... А Алена... ну, помог я ей. Делов-то.
— Делов... — всхлипнула Катя. — Мне тётя Клава такого наговорила, что мне жить не хотелось.
Николай вдруг засмеялся, тихо и хрипловато:
— Тётя Клава? Да она тридцать лет назад за моим батей бегала, пока он маму не встретил. У неё с тех пор на нашу семью зуб. Я тебе не рассказывал, думал, незачем. А ты всякую ерунду слушаешь.
Катерина подняла на него заплаканные, красные глаза:
— Правда?
— Святой истинный крест. Она тебя стравила с Аленой, а сама сидит и семечки лузгает.
От этого откровения Катерине стало легче, будто камень с души свалили. Она вдруг увидела, какие у Кольки уставшие, добрые глаза и как въелась грязь в трещинки на его пальцах.
— Давай помогу, — тихо сказала она, опуская руки в корыто с горохом.
Их пальцы встретились среди прохладных горошин. Он не убрал руку. И она не убрала.
До самого вечера они работали молча, но это было уже не то молчание-наказание, что висело в доме три дня. Это было молчание-примирение. Шурх-шурх. Горошины стучали, как маленькие сердечки, падая на дно чистого мешка. И дело спорилось. И обида уходила.
Когда из амбара они вышли, держась за руки, солнце уже клонилось к горизонту. Деревня преобразилась. Вдоль улицы висели разноцветные флажки, а у клуба мигала первая гирлянда. Пахло шашлыком и сиренью.
Праздник набирал обороты. На деревянном помосте духовой оркестр из соседнего села играл старинный вальс «Амурские волны». Медь сверкала в лучах заката. Иван Степанович, умытый и одетый в парадный костюм с орденскими планками на груди, стоял с бабой Нюрой под руку. Она пришла в белом платочке в горошек и в новой кофте. Они были самой красивой парой этого вечера, пусть и не молодой, но за плечами которой были десятилетия честного труда и негромкой деревенской любви. На них смотрели и улыбались.
— Видала? — кивнул Иван Степанович в сторону Катерины и Николая. — Выходят.
Коля и Катя шли не спеша, плечом к плечу. На Кате был тот самый светлый платок, что давеча надела Алена, — только сейчас все увидели, что это был платок Катерины, забытый в прошлом году в поле. Алена нашла его и отдала Николаю. Жест, который стоил целой бури, а оказался честным возвращением потерянной вещи.
Катерина подошла прямо к Алене, которая сидела на лавочке с другими молодыми вдовами.
— Алена, — сказала Катя, и снова губы её дрожали, но теперь от стыда. — Прости меня. Злая я была. Бес попутал.
Алена встала, поправила волосы, и вдруг улыбнулась широко и ясно:
— Проехали. Я тоже хороша, могла бы и сразу всё объяснить. Давайте, что ли, мириться? Праздник же!
Они обнялись. Тётка Клава, наблюдавшая за этой сценой, презрительно фыркнула и поспешила уйти домой, но её никто не удерживал. Стыд — он ведь сам за человеком ходит, по пятам.
Начались танцы. Музыка полилась веселее, и в круг потянулись и старые, и малые. Председатель Матвеевич лихо отплясывал с продавщицей сельпо, Ванька, внезапно оказавшийся неплохим гармонистом, наяривал «Барыню».
Баба Нюра, глядя на то, как её сын кружит в вальсе Катерину, а та смеётся, запрокинув голову, утёрла кончиком платка набежавшую слезу.
— Слышь, Вань, — сказала она старику. — А ведь завтра опять вставать с петухами. Огород, скотина, рассада...
— Ну и славно, — ответил тот, не сводя глаз с танцующих. — Лишь бы руки были, да земля, да чтобы вот так, как они сейчас, — друг другу в глаза глядеть. Это, Нюра, и есть наша жизнь. День труда и день весны. Всё в одном флаконе.
А над Большими Росами опускалась прохладная майская ночь, полная запахов цветущих садов и свежевспаханной земли. Праздник продолжался, потому что умели люди трудиться до седьмого пота, но и отдыхать умели так, что сердце пело. И было в этом что-то вечное, нерушимое, от чего мурашки бегут по коже и слёзы подступают к горлу. Жизнь.