Конверт лежал на столе нотариуса уже сорок минут, а Рита всё не могла заставить себя его открыть. Пальцы перебирали край сумки, скользили по молнии вверх-вниз, вверх-вниз.
Нотариус, женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и очками на цепочке, смотрела терпеливо. Она видела такое каждый день.
– Маргарита Олеговна, вы можете ознакомиться дома. Но я бы рекомендовала здесь.
– Здесь, да. Здесь.
Рита разорвала конверт. Бумага была плотная, желтоватая, с водяными знаками. Буквы плыли перед глазами первые секунд десять, потом она зацепилась за фамилию. Не свою.
Громова Зинаида Павловна.
Рита перечитала абзац. И ещё раз. Квартира Геннадия Фёдоровича, её свёкра, делилась пополам. Одна половина ей, жене его сына. Вторая, Громовой Зинаиде Павловне, 1963 года рождения.
Сиделке.
Геннадий Фёдорович умер в феврале, тихо, как и жил последние годы. Инсульт забрал его за два дня. Первый удар случился ночью, «скорая» приехала через двадцать три минуты. Второй удар, уже в больнице, не оставил шансов.
Рита узнала утром. Позвонила медсестра, голос был будничный, как будто сообщала прогноз погоды. Рита стояла у плиты, грела кашу дочке. Ложка выскользнула из пальцев и звякнула о край кастрюли.
Муж, Костя, уехал на вахту три недели назад. Она набрала его номер. Гудки шли долго, потом голос, заспанный и хриплый.
– Кость.
– Чего?
– Папа умер.
Тишина длилась секунд пять. Потом он кашлянул.
– Когда?
– Ночью. Мне позвонили из больницы.
– Я приеду. Дня через три, раньше не отпустят.
Он не спросил, как это случилось. Не спросил, как она. Положил трубку, и Рита долго слушала гудки, прежде чем убрать телефон.
Каша убежала. По плите растекалась белая пенка, пахло горелым молоком. Дочка, четырёхлетняя Соня, стояла в дверях кухни и смотрела круглыми глазами.
– Мам, горит.
– Вижу, зайка. Иди мультик включи.
Рита выключила конфорку. Вытерла плиту. Достала новую кастрюлю. Руки делали привычное, а голова была пустая, как выключенный телевизор.
Свёкра она знала девять лет. Ровно столько, сколько была замужем за Костей. Геннадий Фёдорович, бывший инженер-проектировщик, вышедший на пенсию задолго до их свадьбы. Ростом 176 сантиметров, худой, с залысинами и привычкой щёлкать пальцами левой руки, когда нервничал.
Свекровь, Тамара Ильинична, умерла за четыре года до этого. После её смерти свёкор как-то сразу постарел. Не внешне даже, а изнутри. Перестал выходить в магазин, перестал звонить. Костя навещал его раз в месяц, иногда реже. Рита возила продукты по четвергам.
Она помнила запах его квартиры: старые книги, валокордин и что-то кислое, чем пахнут одинокие мужские квартиры, где давно не открывали окна. Обои в коридоре отклеивались в углу, и она всегда думала: надо бы подклеить. Но не подклеивала.
Потом случился первый звоночек. Геннадий Фёдорович упал в ванной, ушиб бедро. Рита примчалась, вызвала врача. Врач посмотрел, пощупал, сказал: перелома нет, но человеку нужен присмотр.
– Кость, ему нужна помощь.
– Какая помощь? Он нормально ходит.
– Он упал в ванной. Один. И пролежал на полу два часа, пока я не приехала.
Костя вздохнул. Он всегда вздыхал, когда не хотел решать.
– Ну найди кого-нибудь.
Так в жизни Геннадия Фёдоровича появилась Зинаида.
Её нашла соседка, Валентина Петровна, женщина с первого этажа, которая знала всех и про всех. Она подошла к Рите во дворе, когда та выгружала пакеты из машины.
– Ритуль, я слышала, Фёдорычу плохо.
– Не то чтобы плохо. Присматривать надо.
– У меня есть знакомая. Зина. Она за мамой моей ухаживала, когда та после инсульта лежала. Золотые руки. И берёт не как в агентстве.
Рита взяла номер. Позвонила вечером. Голос в трубке был низкий, спокойный, без суеты.
– Зинаида Павловна, мне вас порекомендовали. Нужна помощь пожилому человеку. Не лежачий, но один не справляется.
– Возраст?
– Семьдесят девять.
– Адрес?
– Лесная, дом четырнадцать, квартира тридцать один.
– Могу приехать завтра посмотреть.
Без расспросов. Рита почувствовала что-то вроде облегчения: сейчас решу эту задачу, и можно будет выдохнуть.
Зинаида приехала на следующий день. Рита встретила её у подъезда. Женщина лет шестидесяти, может чуть старше. Рост небольшой, 162 сантиметра, плотная, но не грузная. Тёмные волосы с сединой, собранные в низкий пучок. Лицо без косметики, морщины у глаз глубокие, но взгляд ясный. В руках пакет с тапочками.
Она молча сняла сапоги, переобулась и прошла в квартиру. Остановилась в коридоре, осмотрелась. Потом повернулась к Рите.
– Обои подклеить надо.
Рита чуть не засмеялась.
Зинаида вошла в ритм быстро. Приходила к девяти утра, уходила в шесть вечера. Готовила, убирала, следила за лекарствами. Геннадий Фёдорович первую неделю бурчал, что он не инвалид и нянька ему не нужна.
– Геннадий Фёдорович, я не нянька. Я человек, который варит вам борщ.
Он замолчал. Борщ был хороший.
Рита продолжала приезжать по четвергам. Привозила продукты, проверяла, всё ли в порядке. Зинаида открывала дверь, и в квартире пахло по-другому. Не валокордин и не кислое. Лук, укроп, свежая выпечка. Окна были открыты, обои в коридоре подклеены.
Свёкор сидел в кресле и читал газету. Настоящую, бумажную. Раньше он этого не делал, просто сидел перед телевизором и щёлкал каналы.
– Пап, как дела?
– Нормально. Зина блинчики печёт.
Он произнёс это таким тоном, каким говорят о чём-то само собой разумеющемся. Как будто Зина была здесь всегда.
Риту это немного царапнуло. Она возила продукты два года. Каждый четверг. Через весь город, после работы, с Соней на заднем сиденье. И ни разу свёкор не сказал ей «спасибо» тем тоном, которым сейчас сказал про блинчики.
Но она отогнала эту мысль. Глупость. Человеку хорошо, и слава богу.
Месяцы шли. Рита стала приезжать реже, раз в две недели. Потом раз в три. Зинаида справлялась, Геннадий Фёдорович не жаловался. Костя звонил отцу по воскресеньям, разговор длился минуты три.
– Пап, как ты?
– Нормально.
– Ну ладно.
Всё. Рита иногда думала: они вообще разговаривали когда-нибудь? Не про «как дела», а по-настоящему? Про Тамару Ильиничну, которую оба потеряли. Про то, что Костя уезжает на вахту и отца видит реже, чем коллег в бытовке.
Но не спрашивала. У неё хватало своего.
Соня пошла в садик, потом в подготовительную группу. Рита работала в бухгалтерии транспортной компании, с девяти до шести, иногда до семи. Вечерами готовила, стирала, читала Соне книжку. Костя приезжал с вахты, и первые два дня они были семьёй. Потом он начинал раздражаться, а она замолкать.
– Ты чего молчишь?
– Устала.
– От чего?
– От всего, Кость.
Он пожимал плечами и уходил к телевизору. Она мыла посуду. Вода текла по тарелкам, и Рита думала, что вот так, наверное, и проходит жизнь. Между раковиной и телевизором.
Однажды, приехав к свёкру без предупреждения (четверг выпал на больничный, и она решила заехать утром), Рита застала картину, которая её удивила.
Геннадий Фёдорович сидел за кухонным столом, а Зинаида сидела рядом. Между ними стояла шахматная доска. Старая, деревянная, с потёртыми фигурами. Рита узнала её: свекровь когда-то рассказывала, что Геннадий Фёдорович играл в шахматы в молодости, даже разряд имел.
– О. Рита. Заходи.
Свёкор поднял глаза и улыбнулся. Она не помнила, когда видела эту улыбку в последний раз. Может, на свадьбе.
Зинаида встала, кивнула и пошла на кухню ставить чайник. Движения были привычные, точные, без суеты. Она знала, где что стоит. Какую кружку берёт Геннадий Фёдорович, тёмно-синюю, с отколотым краем. Какой чай он пьёт.
– Пап, вы в шахматы играете?
– Зина научилась. Плохо играет, но старается.
Из кухни донёсся голос Зинаиды.
– Я слышу, Геннадий Фёдорович.
– И пусть слышит, правду говорю.
Он усмехнулся. И Рита вдруг поняла: он не просто доволен. Он живой. Впервые за годы.
На обратном пути она сидела в машине и смотрела на лобовое стекло, по которому ползли капли дождя. Что-то щемило внутри, но она не могла это назвать. Не зависть. Не обида. Скорее ощущение, что кто-то другой сделал то, чего она не смогла.
Она завела мотор и поехала домой.
Костя приехал с вахты через неделю. Рита рассказала за ужином.
– Знаешь, твой отец в шахматы играет. С Зинаидой.
– Ну и хорошо.
– Он улыбался.
– Ну и отлично.
Костя резал хлеб и не смотрел на неё. Нож шёл по корке с хрустом, крошки сыпались на клеёнку.
– Тебе не кажется странным?
– Что странного? Человек за ним ухаживает, ему хорошо. За это мы и платим.
Рита замолчала. Она хотела сказать что-то ещё, но слова не складывались. Про то, что платим и ухаживаем, это разные вещи. Про то, что шахматная доска стояла в шкафу двадцать лет и никто её не доставал. Про то, что отколотая кружка, тёмно-синяя, раньше была кружкой Тамары Ильиничны.
Но она промолчала. Убрала тарелки. Вымыла. Поставила сушиться.
Геннадий Фёдорович прожил ещё полтора года. Последние месяцы были тяжёлыми. Второй инсульт не убил, но забрал правую сторону тела и часть речи. Он лежал дома, потому что сам так хотел. В больницу отказался наотрез, мотал головой и мычал, пока не поняли.
Зинаида осталась. Рита предложила увеличить оплату, та отказалась.
– Не надо. Я справляюсь.
– Но это тяжело. Он лежачий.
– Я справляюсь, Маргарита. Не волнуйтесь.
Она говорила это ровно, без жалобы и без геройства. Просто факт. Рита привозила продукты, памперсы, лекарства. Иногда оставалась на час, сидела рядом с кроватью свёкра. Он узнавал её, кивал, пытался что-то сказать левой рукой.
Зинаида в это время уходила на кухню. Рита слышала, как за стеной тихо гремит посуда, шумит вода, щёлкает конфорка. Звуки жизни. Обычной, будничной жизни, которая продолжалась, несмотря на все трудности.
Однажды Рита пришла, и свёкор спал. Зинаида сидела в кресле рядом с кроватью и вязала. Спицы двигались ритмично, пряжа была серая с голубыми нитками.
– Что вяжете?
– Носки. Ноги мёрзнут у него.
Февраль за окном давил серостью. Батареи грели еле-еле, и Рита подумала, что в этой квартире всегда было холодно. Даже когда Тамара Ильинична была жива.
– Зинаида Павловна, вы давно одна?
– Двенадцать лет. Муж умер рано.
– Дети?
– Сын. Живёт в Новосибирске. Звонит по праздникам.
Она сказала это без горечи. Без подтекста. Как погоду описала.
Рита посмотрела на свёкра. Он дышал ровно, рот приоткрыт, на подбородке пятнышко от каши, которое Зинаида ещё не успела вытереть. Серые носки на ногах, связанные такими же спицами.
– Спасибо вам, Зинаида Павловна.
– За что?
– За всё.
Та подняла глаза от вязания. Посмотрела прямо, без улыбки.
– Ему спасибо. Мне есть куда приходить утром.
Рита вышла из квартиры и долго стояла на лестничной площадке. Горло сжалось. Она не понимала, почему именно сейчас, почему именно от этих слов.
Геннадий Фёдорович умер в начале февраля. Зинаида позвонила Рите в семь утра.
– Маргарита, Геннадий Фёдорович ушёл. Ночью. Тихо.
Рита приехала через сорок минут. Зинаида открыла дверь, одетая, причёсанная. Квартира была убрана. На кухне стоял чайник, ещё тёплый.
– Он не мучился?
– Нет. Я проверяла каждый час. В четыре был ещё тёплый. В пять уже нет.
Она говорила ровно. Но руки, когда наливала чай, дрожали.
Рита позвонила Косте. Тот приехал через три дня, как и в прошлый раз. Похороны организовала Рита. Она нашла контору, заказала гроб, место, поминки. Зинаида помогала молча: мыла полы, расставляла стулья, резала хлеб.
На поминках она сидела в углу. Ела мало. Когда Костя подошёл к ней и сказал «спасибо за всё», она кивнула и отвернулась к окну.
После поминок Рита нашла на столе конверт с деньгами. Двадцать тысяч. И записка: «За последний месяц не нужно. Зинаида.»
Рита убрала конверт в сумку. Деньги потом вернула, молча сунув в карман куртки Зинаиды, когда та одевалась. Зинаида посмотрела, поняла, не стала спорить.
А потом был нотариус. Месяц после смерти, как положено по закону. Рита пришла одна. Костя сказал: «Ты разберёшься, мне на вахту.» Она разберётся. Она всегда разбирается.
И вот конверт. И фамилия. Громова Зинаида Павловна.
Половина квартиры.
Рита сидела в кабинете нотариуса и чувствовала, как онемели кончики пальцев. Бумага в руках шуршала, и этот звук казался оглушительным.
– Это законно?
– Завещание составлено восемь месяцев назад, в присутствии двух свидетелей. Геннадий Фёдорович был дееспособен, есть заключение психиатра от того же числа.
Восемь месяцев назад. Это когда он ещё мог говорить. Когда ещё сидел в кресле и играл в шахматы.
– Он сам пришёл?
– Я выезжала на дом. По состоянию здоровья. Подпись поставил левой рукой.
Левой. Потому что правая уже не работала.
Рита вышла на улицу и долго стояла у крыльца. Март, снег почти сошёл, из-под него торчала прошлогодняя трава, жёлтая и мокрая. Воздух пах землёй и выхлопными газами. Где-то за домом бубнил двигатель грузовика.
Она набрала Костю.
– Кость, тут проблема.
– Какая?
– Твой отец вписал сиделку в завещание. Половина квартиры ей.
Тишина. Потом дыхание, тяжёлое, как перед дракой.
– Что?
– Половина квартиры. Зинаиде.
– Какой ещё Зинаиде?
– Сиделке. Которая за ним три года ходила.
– Она что, его охмурила? Это же мошенничество!
– Кость, он был дееспособен. Есть справка от психиатра.
– Плевать мне на справку! Это наша квартира! Отцовская!
– Наша половина осталась. Вторая, её.
– Я эту суку...
– Кость.
– Что?
– Не кричи на меня. Я не виновата.
Он бросил трубку. Рита стояла на тротуаре, телефон в руке, экран потух. Мимо прошла женщина с коляской, колесо подпрыгнуло на бордюре, ребёнок внутри дёрнулся, но не проснулся.
Рита убрала телефон и пошла к машине.
Дома она сидела за кухонным столом и перечитывала завещание. Соня рисовала рядом, фломастеры скрипели по бумаге.
– Мам, какого цвета бывают дома?
– Разного, зайка.
– А бывают фиолетовые?
– Бывают.
– А жёлтые с зелёной крышей?
– Бывают.
Соня рисовала, а Рита читала. Формулировки были сухие, нотариальные, Сухие формулировки.. «Завещаю одну вторую долю квартиры, расположенной по адресу...» Никаких объяснений. Никаких писем. Только воля.
Она позвонила Зинаиде.
– Зинаида Павловна, это Маргарита.
– Да.
– Вы знали?
Пауза. Потом голос, тот же, низкий и спокойный.
– Знала.
– Он вам сказал?
– Сказал. За два месяца до того.
– Почему вы мне не сообщили?
– А что бы это изменило, Маргарита?
Рита открыла рот и закрыла. Зинаида была права. Ничего бы не изменило. Завещание, это воля завещателя. Не жены сына, не сына, не сиделки.
– Я не просила его об этом, если вы это хотите услышать.
– Я не...
– Я понимаю, что вы думаете. Все так думают. Пожилой человек, одинокий, и женщина рядом. Удобная версия.
– Я так не думаю.
– Ваш муж думает.
– Он... расстроен.
– Он считает, что я мошенница. Я не обижаюсь. Я привыкла.
Пауза. Рита слышала, как на том конце провода тикают часы. Старые, наверное, настенные, с маятником.
– Зинаида Павловна, что вы собираетесь делать с долей?
– Жить пока не собираюсь, если вы об этом. Мне есть где жить.
– Тогда зачем?
– Это не я решила. Это Геннадий Фёдорович.
Она положила трубку.
Костя приехал через пять дней. Злой, невыспавшийся, с сумкой, которую бросил в коридоре так, что Соня вздрогнула.
– Мне нужен адвокат.
– Зачем?
– Оспорить эту бумажку.
– Кость, там справка от психиатра. Два свидетеля. Нотариус выезжала лично.
– Мне плевать. Он был болен. Она его обработала.
Рита сидела на табуретке и смотрела, как он ходит по кухне. Три шага туда, три обратно. Руки сжаты, скулы ходят ходуном.
– Ты вообще с ней знакома? Ты знаешь, кто она?
– Я знакома с ней три года. Она ухаживала за твоим отцом. Каждый день.
– За деньги.
– Да. За деньги. И что?
– А то, что за деньги ухаживают, а квартиры получают по-другому.
– Как?
Он остановился. Посмотрел на неё.
– Не прикидывайся дурой, Рита.
– Я не прикидываюсь. Я спрашиваю. Как получают квартиры? Обманом? Давлением? Она его к чему-то принуждала?
– Откуда я знаю!
– А я знаю. Потому что я ездила туда. Каждый четверг. А ты звонил раз в неделю на три минуты.
Он сел. Стул скрипнул под его весом. Костя весил под девяносто, широкий в плечах, с красным обветренным лицом. Вахтовик. Двадцать дней там, десять дома. Она давно перестала считать, сколько времени он провёл с отцом за последние годы.
– Ты на чьей стороне?
– Я не на стороне. Я пытаюсь разобраться.
– Разбираться нечего. Отец не в себе был. Три года болел. Она воспользовалась.
– Он был в себе, Кость. Я видела его. Он играл в шахматы.
– В шахматы?
– С ней. С Зинаидой. Они играли в шахматы каждый день. Ты знал, что у твоего отца был третий разряд по шахматам?
Он не знал. По лицу видно. Он не знал, потому что никогда не спрашивал.
Адвокат, молодой парень с бородкой и в очках, принял их в маленьком офисе на третьем этаже бизнес-центра. Кабинет пах новой мебелью и кофе из автомата.
– Ситуация следующая. Оспорить завещание можно. Но шансы невысокие.
– Почему?
Адвокат разложил бумаги.
– Есть заключение психиатра о дееспособности. Есть два свидетеля, один из них, участковый врач. Нотариус выезжала лично, составила акт. Подпись подтверждена. Экспертиза скажет, что всё чисто.
– А если подкупили?
– Кого? Нотариуса? Психиатра? Участкового? Это нужно доказать. А доказательств нет.
Костя Костя сжал зубы. Рита заметила, как напряглись его шейные мышцы, жилы выпирали из-под кожи.. Рита видела, как напряглись мышцы на его шее, жилы выступили под кожей.
– Что вы предлагаете?
– Я бы предложил договориться мирно. Вторая наследница может продать вам свою долю. Или вы можете продать квартиру целиком и разделить деньги. Это быстрее и дешевле, чем суд.
– Я не буду ей платить.
– Это ваше право. Но тогда она имеет законное право на проживание в этой квартире. Или на продажу своей доли третьему лицу. Вам это нужно?
Тишина. Костя смотрел в стол. Рита смотрела на Костю.
В машине он молчал десять минут. Потом ударил ладонью по рулю.
– Тридцать лет я его сын. Тридцать лет.
– Тридцать два.
– Какая разница!
– Никакой. Ты прав.
Но она думала не о годах. Она думала о четвергах. О пакетах с продуктами, которые носила по лестнице на пятый этаж без лифта. О каше, которую варила Зинаида. О шахматах. О серых носках с голубой ниткой. О том, как свёкор улыбался, когда говорил про блинчики.
Через неделю Рита поехала к Зинаиде. Одна, без Кости. Нашла адрес через Валентину Петровну, ту самую соседку.
Зинаида жила в однушке на окраине. Пятый этаж, хрущёвка, лифта нет. Дверь открыла сразу, будто ждала.
– Маргарита.
– Можно войти?
– Можно.
Квартира была маленькая, чистая. Кухня три метра, холодильник гудел, на подоконнике герань в глиняном горшке. На стене, фотография мужчины в рамке. Молодой, темноволосый, в военной форме.
– Муж?
– Муж. Сорок шесть лет ему было.
Рита села за стол. Зинаида поставила чайник. Движения те же, точные, привычные. Кружки достала две, белые, одинаковые.
– Зинаида Павловна, я не пришла ругаться.
– Я вижу.
– Я пришла понять.
– Что понять?
– Зачем он это сделал.
Зинаида села рядом. Руки сложила на столе, пальцы переплела. Костяшки крупные, кожа сухая.
– Геннадий Фёдорович был одинокий человек. Жена умерла, сын далеко. Не физически даже, внутренне далеко. Вы приезжали, привозили продукты. Это было важно. Но этого было мало.
– Мало?
– Человеку нужно, чтобы кто-то был. Не приезжал и уезжал, а был. Утром, днём, вечером. Чтобы кто-то знал, что он пьёт чай из синей кружки и не любит сахар. Что ему холодно по ночам. Что он когда-то играл в шахматы и хочет снова.
Рита молчала. Чайник закипел, щёлкнул выключатель. Зинаида встала, налила воду, поставила кружку перед ней.
– Я не просила квартиру. Он позвал нотариуса сам. Я узнала в тот же день. Сказала ему: не нужно. Он ответил: «Зина, мне решать.»
– И вы согласились?
– Я не могла не согласиться. Это было его решение. Единственное, которое он мог ещё принять сам.
Она говорила медленно, подбирая слова. Не оправдывалась. Объясняла.
– У меня пенсия девятнадцать тысяч. Квартира съёмная. Сын не помогает, у него своя семья, трое детей. Я работала сиделкой одиннадцать лет. До этого, медсестрой в поликлинике. Всю жизнь рядом с чужими людьми. Геннадий Фёдорович был первый, кто стал не чужим.
Рита подняла кружку, горячо, поставила обратно.
– Вы его любили?
Зинаида посмотрела на неё долго. Потом чуть наклонила голову, как будто вслушивалась в вопрос.
– Я не знаю, как это назвать. Мне было нужно к нему приходить. А ему было нужно, чтобы я приходила. Этого этого хватало..
Рита ехала домой и думала. Не о квартире. О Косте, который за тридцать два года так и не узнал, что отец играл в шахматы. О себе, которая возила продукты и считала это заботой. О Зинаиде, которая подклеила обои в первый же день.
Дома Соня встретила её рисунком.
– Мам, смотри. Дом. Жёлтый с зелёной крышей.
– Красивый.
– А это кто?
– Это ты.
На рисунке стояла фигурка с длинными волосами и большими руками. Рядом другая фигурка, поменьше.
– А это Соня?
– Нет. Это бабушка Зина.
Рита замерла. Присела на корточки.
– Откуда ты знаешь бабушку Зину?
– Ты меня к ней возила. Когда к дедушке ездили. Она мне давала печенье с маком. Помнишь?
Рита помнила. Один раз, может два, она брала Соню с собой. Та бегала по квартире, а Зинаида давала ей печенье и показывала, как складывать салфетки в лебедя.
Печенье с маком. Лебедь из салфетки. Ребёнок запомнил. Рита, нет.
Вечером позвонил Костя.
– Я нашёл другого адвоката. Он говорит, можно попробовать.
– Кость.
– Что?
– Я была у Зинаиды.
– Зачем?
– Поговорить.
– О чём с ней разговаривать?
– О твоём отце.
Пауза.
– И что она сказала?
– Что он сам решил. Что она не просила.
– Конечно она так скажет.
– Кость, послушай. Твой отец прожил четыре года один. Потом три года с человеком, который был рядом каждый день. Варил борщ, вязал носки, играл в шахматы. Каждый день, Кость. Не раз в три недели на три минуты по телефону.
– Ты меня в чём-то обвиняешь?
– Нет. Я говорю, как было.
Тишина. Она слышала его дыхание, тяжёлое, загнанное, как после подъёма по лестнице.
– Рит, это наша квартира.
– Это его квартира. Была его. И он распорядился ей так, как хотел.
– Ты серьёзно?
– Да.
– Ты на её стороне.
– Я на стороне здравого смысла. Мы можем судиться. Потратим деньги, нервы, время. И проиграем. Или можем договориться.
– Я не буду с ней договариваться.
– Тогда договорюсь я.
Он не ответил. Рита положила трубку.
Она встретилась с Зинаидой через два дня. Кафе на углу, пластиковые столы, запах пирожков и кофе из автомата. Зинаида пришла в той же бордовой кофте, волосы в пучке, без косметики.
– Я хочу предложить вариант.
– Слушаю.
– Мы продаём квартиру. Делим деньги пополам, как в завещании. Вы покупаете себе жильё. Мы покупаем себе.
Зинаида молчала. Пальцы обхватили бумажный стаканчик с чаем.
– Ваш муж согласен?
– Мой муж будет согласен.
Зинаида чуть приподняла бровь. Первый раз за все их встречи Рита увидела на этом лице что-то похожее на удивление.
– Маргарита.
– Да?
– Мне не нужна вся половина. Мне нужна комната. Маленькая. Своя. Чтобы не платить аренду.
– Я понимаю.
– Квартира стоит четыре с половиной. Может, пять. Половина, это больше двух миллионов. Мне хватит однушки за полтора. Остальное ваше.
Рита смотрела на неё. Женщина, которая три года ухаживала за чужим человеком, а потом отказывается от денег, которые ей завещали по закону.
– Вы уверены?
– Уверена. Мне нужна крыша. Не деньги.
Они просидели ещё полчаса. Обсудили детали. Зинаида пила чай маленькими глотками, точными, как всё, что она делала. Рита заметила, что стаканчик она держит двумя руками, хотя чай уже остыл.
Косте она сказала вечером по телефону.
– Она согласна на меньшую часть. Ей нужна однушка. Остальное нам.
Молчание.
– Кость?
– Слышу.
– Это – Это самый подходящий вариант. Без судов и разборок. Мы получим больше половины.. Без суда, без скандала. Мы получим больше половины.
– Она всё равно получит то, что не заслуживает.
– Она заслуживает.
Он хотел что-то сказать, Рита слышала, как он набрал воздух. Но не сказал.
– Делай как знаешь.
Трубка щёлкнула.
Рита сидела на кухне. Соня уже спала. За окном горели фонари, и тень от дерева лежала на потолке, длинная и тонкая, как трещина.
Она достала из ящика рисунок Сони. Жёлтый дом с зелёной крышей. Фигурка с длинными руками. И рядом маленькая фигурка, которая была не Соней.
Бабушка Зина.
Печенье с маком. Носки с голубой ниткой. Шахматная доска. Отколотая кружка.
Рита сложила рисунок и убрала обратно в ящик.
Квартиру продали в мае. Долго искали покупателя, торговались, оформляли бумаги. Рита занималась всем. Костя подписывал, что просили, молча, с каменным лицом.
Зинаида нашла однушку в соседнем районе. Первый этаж, хрущёвка, окна во двор. Рита помогла с переездом. Вещей было немного: два чемодана, коробка с посудой, вязальные принадлежности. И шахматная доска.
– Откуда она у вас?
– Геннадий Фёдорович отдал. Перед вторым инсультом. Сказал: «Тебе нужнее, ты хоть играешь.»
Рита не стала спрашивать, знал ли Костя. Ответ она знала.
Они стояли в пустой квартире Зинаиды. Пахло побелкой и старыми трубами. За стеной кто-то включил радио, полилась музыка, что-то из девяностых, неразборчивое и грустное.
– Маргарита.
– Да?
– Спасибо.
– За что?
– За то, что приехали. Вам не нужно было.
– Нужно.
Зинаида поставила шахматную доску на подоконник. Рядом с геранью, которую привезла из старой квартиры.
Рита спустилась по лестнице, вышла на улицу. Май, тепло, тополя выпустили первую клейкую листву. Где-то играли дети, визжали качели.
Она села в машину. Руки легли на руль и не двигались.
В бардачке лежал конверт с деньгами от продажи. Их часть. Больше, чем половина, потому что Зинаида отказалась от лишнего.
Рита включила зажигание. Мотор заработал. Радио поймало ту же станцию, что играла за стеной у Зинаиды.
Она выключила радио. Посидела ещё минуту.
Потом поехала домой.
На кухонном столе стояла тёмно-синяя кружка с отколотым краем. Рита забрала её из квартиры свёкра перед продажей. Костя не заметил. Никто не заметил.
Она налила в неё чай.
Соня прибежала, залезла на стул.
– Мам, а бабушка Зина теперь где?
– У себя дома.
– А мы к ней поедем?
– Может быть. Потом.
Соня взяла фломастер и начала рисовать на салфетке. Рита пила чай из чужой кружки и смотрела в окно.
За стеклом темнело. Фонари зажглись один за другим, выстраиваясь в цепочку до самого поворота. Где-то далеко, в однушке на первом этаже, Зинаида, наверное, тоже пила чай. И, наверное, тоже смотрела в окно.
А на подоконнике стояла шахматная доска с потёртыми фигурами. И рядом герань, которая пережила два переезда и три зимы.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: