— По-моему, вот это, — сказала Светка, стоя чуть в стороне и разглядывая Ольку так, будто та висела в витрине. — Самое лучшее из всего, что мерила.
Продавщица кивнула:
— Ваша подруга права. Подол надо подшить, в талии немного ушить. Примерить фату?
— Без фаты хотела, — сказала Олька.
— Несите небольшую, — перебила Светка. — Посмотреть надо.
Олька в зеркале видела Светкино лицо: внимательное, чуть прищуренное, как всегда когда она что-то обдумывает. Ничего плохого. Просто Светка.
Продавщица принесла газовую фату. Ловким движением приколола к волосам. Пышный подол колоколом лежал вокруг ног, и Олька стояла перед зеркалом и думала одно: как Костя увидит её в этом платье. Вот бы увидеть его лицо в тот момент.
— Берёте?
— Ну сама решай, — сказала Светка, не глядя. — Это же твоя свадьба.
Олька взяла платье.
До свадьбы оставалось три недели. Из ателье они шли через Нахимовский проспект, мимо цветочных палаток и ларьков с шаурмой. Ноябрьское солнце падало между домами, холодное, боковое. Светка шла рядом, руки в карманах, молчала. Олька привыкла к её молчанию. Знала его с первого класса.
Остановилась у витрины с серебром, маленький ювелирный, почти будка.
— Смотри, — сказала она. — У тебя же день рождения через десять дней. Вот этот браслет. Простой, но красивый.
— Зачем тебе браслет. У тебя колец скоро будет полно.
— Это тебе, не мне.
Светка посмотрела на браслет. Секунду, не дольше. Что-то мелькнуло в её лице, Олька это видела, но не прочитала. Или не захотела читать.
— Ты серьёзно.
— Ну конечно серьёзно. Ты же подруга.
Светка пожала плечами, взяла браслет, примерила. Он был серебряный, тонкий, с маленьким шариком на застёжке.
— Ладно. Спасибо.
Они пошли дальше. Олька не думала ни о чём плохом.
*
С первого класса они сидели за одной партой, просто так вышло, по алфавиту. Олька Дронова, Светка Ершова. Рядом.
У Светки мама пила. Не страшно, не скандалила, не теряла работу, просто всегда было немного. Запах в прихожей, бутылка за холодильником, взгляд в никуда. Светка об этом никогда не говорила прямо, просто в восьмом классе однажды сказала: «У нас дома сегодня плохо. Можно я к тебе?» Олька сказала: конечно. С тех пор Светка приходила часто, иногда три раза в неделю. Мама Ольки кормила её, не задавала вопросов.
Светка была умнее Ольки. Острее. Умела сказать одно слово и попасть точно в точку, про человека, про ситуацию, про книгу. Учителя её любили и немного побаивались одновременно. Олька так не умела. Она была обычной: старательной, неловкой, с ямочками на щеках, которые все называли милыми, хотя она сама не понимала зачем.
В институт они поступили в разные места. Олька на экономический, Светка, на биологический. Звонились каждые три дня, встречались по выходным в кафе у метро Чертановская.
Потом работа. Олька осела в страховой операторшей, скучно, зато стабильно, до пяти, без переработок. Светка несколько лет меняла места: отдел продаж в технике, потом что-то в рекламе, потом снова продажи. Говорила, что ищет своё. Олька не сомневалась: найдёт. У неё же голова.
Костю Олька показала Светке на третьем месяце знакомства. Пришли втроём в кафе, Светка спрашивала умные вопросы, Костя отвечал охотно. После он сказал: «Нормальная подруга у тебя. Серьёзная».
Олька обрадовалась.
*
Платье забрали из ателье во вторник. Тяжёлая коробка, не очень удобно тащить. Олька оставила её в машине до вечера, хотела, чтобы Костя помог занести, зайти к ней с бутылкой вина, посидеть.
Позвонила. Не взял.
Ещё раз. Тишина.
Олька подождала час, написала в мессенджер. Сообщение прочитали, ответа нет. Это было не похоже на него. Костя работал из дома, программировал, но телефон не отключал никогда, заказчики могли звонить в любое время.
Она написала ещё раз. Нет ответа.
Отпросилась с работы пораньше. Взяла коробку, поймала такси. У Кости дома жила кошка, рыжая, линяла с октября по март, на чёрном плаще сразу стали видны белые волоски. Олька стряхивала их в лифте и думала: может, телефон упал, разрядился. Может, наушники надел и не слышал.
Позвонила в дверь. Долгая пауза.
Потом шаги.
Дверь открыла Светка.
На ней была Костина рубашка. Серая, клетчатая, Олька сама покупала её в прошлом году на «Садоводе», торговалась за неё. На запястье блестел серебряный браслет с маленьким шариком на застёжке.
Олька смотрела на браслет. Потом на Светку.
— Ты что здесь делаешь.
Не вопрос. Просто слова, которые вышли сами.
— Зашла. Костя спит. Устал.
Она стояла в проёме спокойно, почти лениво, волосы распущены. Не подвинулась.
Олька отодвинула её плечом и прошла в комнату. Костя лежал на диване, плед до пояса, глаза закрыты.
— Кость.
Ресницы дрогнули.
— Кость.
Он не проснулся.
— Убедилась? — сказала Светка за спиной.
Олька обернулась.
— Как ты могла.
Не крик. Просто три слова, потому что других не нашлось.
Светка смотрела в сторону. Молчала.
Олька взяла с вешалки сумку, успела повесить, когда вошла, и вышла. Коробку с платьем оставила в такси. Таксист потом перезвонил, она вернулась, забрала. Не сразу вспомнила зачем.
*
Мама выслушала молча, сидела за столом, держала в руках кружку, не пила.
— Я её никогда не любила, Оль.
— Ты всех не любишь.
— Её особенно. Не знала как сказать тебе.
Олька сидела в углу дивана, колени к груди. За окном шумел проспект. Нормальный вечер нормальных людей: кто-то едет с работы, кто-то ужинает, кто-то смотрит телевизор. Всё как обычно, только у Ольки в шкафу висело платье в коробке, и она не понимала что теперь с ним делать.
— Надо с Костей поговорить, — сказала мама.
— Не хочу.
— Ну и что. Надо.
— Не хочу видеть его.
Олька не стала.
Костя сам пришёл через два дня, стоял под окнами, звонил и писал. Она читала уведомления и не отвечала. Потом перестал.
Через неделю позвонила Светка.
— Слушай. Я беременная. Мы с Костей расписываемся.
Олька молчала.
— Ты всё равно платье не наденешь теперь. Ты не против, если я…
— Нет, — сказала Олька. — Я против.
Положила трубку.
Платье осталось в шкафу. Она его не убирала, не выбросила, просто закрывала дверцу и не смотрела. Наверное, думала, что уберёт потом. Потом не наступало.
*
Прошла зима. Потом весна, потом снова зима.
Олька привыкла ходить на работу другим маршрутом. В кафе у метро Чертановская не заходила. Никаких особых причин, просто так было легче. Из тех людей, кого знала через Светку или Костю, никто не звонил, и она не звонила. Так бывает.
В Пятёрочке на Варшавке столкнулась с тётей Зиной, Светкиной мамой. Постаревшая, в синей куртке с капюшоном, с тележкой. Не обойти.
— Олечка. Как ты?
— Нормально, тёть Зин.
— У Светки всё плохо. Уехала она. С каким-то своим укатила.
Олька кивнула.
— Ты прости её, если сможешь. Она всегда тебе завидовала. Это ещё из школы. Я видела, говорила ей — не слушала.
— Не надо, тёть Зин. Правда.
Она обошла тётю Зину и пошла к кассе. Слышать не хотела ничего, ни объяснений, ни прощений. Не потому что злилась. Просто всё это уже не имело значения.
*
В субботу в конце апреля позвонили в дверь. Мама пошла открывать, вернулась, заглянула в комнату:
— Костя там. Говорит, хочет объяснить.
— Я сплю.
— Нет, не спишь.
Олька встала, накинула халат, вышла. Костя стоял в прихожей. Похудел, это было заметно даже так, в коридоре. Постарел, что ли. Мама незаметно ушла куда-то, потом хлопнула дверца шкафа в дальней комнате.
— Ты можешь выслушать.
— Могу.
Они сели на кухне. Олька налила себе чаю, ему не предложила.
— Ребёнок не мой.
Она смотрела на него.
— Я сделал тест. Светка сама сказала, они ругались незадолго до того как она ушла. Кричала, что использовала меня. Что уже беременная была, что ей нужен был кто-то, кто возьмёт ребёнка на себя.
— Ты врёшь.
— Нет. — Он помолчал. — Я помню: она пришла, сказала — помоги найти что-то в интернете. Я сел за ноутбук, она принесла чай. Я выпил. Потом не помню ничего. Проснулся — она уже одетая сидит на кухне. Говорит «доброе утро» и уходит. Я не понял что вообще случилось. А потом она позвонила, сказала — беременна, от тебя. Я не помнил, было что-то или нет. Думал — значит, наверное, было.
Олька смотрела в кружку.
— Зачем ты мне это говоришь.
— Потому что ты должна знать.
— Я и так знаю. Я сама в дверях стояла, видела.
— Ты видела то, что она хотела, чтобы ты увидела.
Это было правдой, наверное. Или он так думал. Или просто говорил то, во что сам уже верил. Олька не знала как это проверить. Никак не проверишь.
— Где она сейчас.
— Не знаю. Оставила ребёнка у тёти Зины.
Олька подняла глаза.
— Как его зовут.
— Пашка. Восемь месяцев. — Костя чуть улыбнулся, странно, не к месту. — Смешной. Ест всё подряд уже.
Они помолчали.
— Мне бежать надо, — сказал он. — К тёте Зине еду. Пашка привык ко мне, я каждую субботу.
Олька встала, проводила до двери.
— Оль.
— Я подумаю, — сказала она.
Он кивнул и ушёл.
*
Мама вернулась на кухню, сделала вид, что ей нужен стакан воды.
— Ну?
— Ничего.
— Что он говорил?
— Много чего.
— И?
Олька стояла у окна. Двор как обычно: тополя в молодых листьях, машины вдоль бордюра, на лавочке кто-то из соседей. Апрельское солнце, жёлтое, слепящее.
— Ма. Как ты понимаешь, что человеку можно верить?
Мама помолчала.
— Никак. Веришь — или нет. Это не понять, это решить.
Олька поставила кружку в раковину.
В шкафу, на верхней полке, висело платье в коробке. Она его туда не убрала, оно само туда попало, когда мама сказала «надо убрать, а то мозолит глаза». Коробку Олька отнесла на полку, задвинула за зимними вещами.
Браслет лежал в ящике комода. Она его нашла в октябре в кармане плаща, завалился тогда, когда она его забрала. Убрала в ящик. Не выбросила. Зачем оставила, не знала. Просто не выбросила.
Может, в следующую субботу Костя придёт снова. Может, нет. Может, она откроет дверь раньше, чем он успеет позвонить второй раз. А может, снова будет стоять в коридоре и думать: двадцать лет знаешь человека, двадцать лет, и всё равно не знаешь ничего.
Была у вас подруга, которой доверяли как себе, и она подвела? Расскажите в комментарии. Подпишитесь на канал, здесь много таких историй, которые узнаёшь как собственные.