Марина пришла с работы и увидела в прихожей чужие кроссовки. Большие, грязные, с комьями земли на подошве. Рядом — спортивная сумка, из которой торчал край полотенца. Не её полотенце. Не Вадимово.
Из кухни пахло жареным. Кто-то гремел сковородкой.
Марина стянула сапоги и прошла по коридору. За столом сидел парень лет двадцати пяти — широкоплечий, стриженый, в майке. Жевал. Напротив него — Вадим, её муж, с которым она прожила двадцать два года. Вадим пил чай и выглядел так, будто всё нормально.
— Это Дима, — сказал Вадим, не поднимая глаз. — Лёхин сын. Помнишь Лёху? Ему пожить надо. Недели две-три.
Марина стояла в дверном проёме. Сумка на плече, куртка ещё на ней.
— В смысле — пожить?
— Ну, пожить. У него ремонт. Лёха попросил. Я сказал — нормально, места хватает.
Дима кивнул ей, не вставая. Рот был набит.
— Вадим, — Марина сказала медленно, — ты мне не звонил. Не писал. Я прихожу, а тут человек.
— Мариш, ну что ты начинаешь. Человеку негде жить. Лёха мне друг.
Дима доел, отодвинул тарелку. Встал, кивнул ещё раз — вроде как вежливо — и ушёл в комнату Кати. Катя — их дочь, двадцать лет, жила в Питере, комната стояла пустая.
Марина поставила сумку на пол. Стянула куртку.
— Ты его в Катину комнату заселил?
— А куда ещё? Комната пустует.
— Вадим, это комната Кати.
— Катя в Питере. Ей тут ничего не надо. Что, пусть стоит запертая?
Марина не стала спорить. Она устала. Смена в поликлинике — с восьми до шести, она работала регистратором, ноги гудели, голова тоже. Подумала: ладно. Две недели. Переживу.
***
Через три дня стало понятно, что Дима не из тех, кто живёт тихо.
Он вставал в одиннадцать. Шёл в душ минут на сорок. После душа оставлял мокрое полотенце на стиральной машине. Ел много. Марина в первый же вечер обнаружила, что из холодильника исчезли два контейнера — она готовила на три дня вперёд, еда на работу, обеды. Контейнеры стояли в раковине пустые и немытые.
Она сказала Вадиму.
— Мариш, ну он же не знал. Стояло — взял. Скажи ему, он не будет.
— Я ему должна говорить?
— Ну а кто? Я на работе, он спит, когда я ухожу.
На четвёртый день Дима стал стирать свои вещи. Не руками — в машинке. Маринину стирку, которая была в барабане, он вытащил мокрой и сложил на табуретку.
Марина нашла свои блузки скомканные, влажные, уже с запахом. Перестирывала вечером.
Вадиму сказала:
— Я перестираю и перевешу, но если он ещё раз тронет мои вещи — я с ним сама поговорю.
— Поговори.
Она поговорила. Дима выслушал, кивнул. Сказал: «Ладно, понял». Без извинений. Как будто ему инструкцию к микроволновке зачитали.
На пятый день Марина заметила, что у Димы в Катиной комнате стоит второй монитор. Большой, на Катином столе. Рядом — провода, наушники, вторая клавиатура. Он сидел в наушниках и что-то делал — то ли играл, то ли работал, не поймёшь.
— Вадим. Он мебель туда тащит.
— Это монитор, не мебель. Для работы надо.
— Какой работы? Он на удалёнке?
— Да вроде. Лёха говорил, что-то с сайтами.
— Вроде?
— Мариш, я не знаю подробностей. Какая разница.
Разница была вот какая. Дима сидел дома весь день. Электричество шло, вода шла, еда шла. За коммуналку платила Марина — они с Вадимом так делили: он — ипотеку, она — коммуналку и продукты. Дима не заплатил ни рубля. Вадим не предложил пересмотреть расклад. И Дима, судя по всему, считал, что так и надо.
На седьмой день Марина сказала:
— Пусть скинет хотя бы на продукты. Три тысячи в неделю. Я серьёзно.
Вадим посмотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела больше всего. Снисходительная усталость. Как будто она опять мелочится.
— Марин, человек в трудной ситуации. Лёха — мой друг тридцать лет. Ты хочешь, чтобы я с его сына деньги за еду брал?
— Я хочу, чтобы взрослый мужик, который живёт в чужой квартире и ест чужую еду, вёл себя как взрослый мужик.
— Ты утрируешь. Две недели.
Марина промолчала. Но две недели она уже считала.
***
Две недели прошли. Дима не съехал. Вадим не заговорил про это. Марина подняла тему сама.
— Пятнадцать дней. Он когда?
— Там ремонт задержался. Что-то с плиткой, ждут материал.
— Вадим. Когда.
— Ну ещё неделю. Может, десять дней. Лёха говорит, скоро.
— Ты с Лёхой говоришь, а со мной — нет.
— А что тебе говорить? Ты сразу заводишься.
Марина села за стол. Электричество выросло — Дима сидел за компьютером сутками. Еды уходило в полтора раза больше. Она стала покупать дешевле — перешла с нормальной курицы на окорочка, вместо сыра брала плавленый. Вадим не заметил. Дима — тем более.
На восемнадцатый день Марина пришла с работы. В прихожей стояла вторая пара кроссовок. Женских.
На кухне сидел Дима и рядом — девушка лет двадцати трёх. Миловидная, в худи, волосы собраны. Ела борщ. Маринин борщ, который она варила вчера.
— Это Настя, — сказал Дима. Спокойно, буднично. — Моя девушка. Она заехала.
— Заехала — это на вечер? — спросила Марина.
— Ну, на пару дней. Ей далеко ездить ко мне.
Марина посмотрела на них. Повернулась и ушла в свою комнату. Набрала Вадима. Он был на смене, работал на складе, брал трубку через раз.
— Вадим. Он привёл девушку. Она тут живёт.
— В каком смысле живёт? Ну, пришла, посидит, уйдёт.
— Она с сумкой. Она ест мой борщ. Она «заехала на пару дней».
— Мариш, я приеду, разберусь. Не делай из мухи слона.
Вадим приехал в одиннадцать. Разбирался так: зашёл к Диме, поговорил пять минут за закрытой дверью, вышел.
— Она завтра уедет. Нормально всё.
Настя не уехала завтра. И послезавтра. И через три дня. Она жила в Катиной комнате вместе с Димой. Утром они оба спали до полудня. Потом занимали ванную, кухню, стиралку. Марина приходила с работы в квартиру, где пахло чужой едой, стоял чужой смех, а в ванной висело чужое бельё.
Она начала есть на работе, чтобы не готовить дома. Покупала в столовой комплексный обед за двести рублей. На свои.
***
На двадцать шестой день Марина позвонила Кате в Питер.
— Кать. Тут в твоей комнате живёт парень. Сын папиного друга. С девушкой.
Пауза.
— Мам, в каком смысле — в моей комнате?
— В прямом. Папа пустил. Уже почти месяц.
— А мои вещи?
— Я не знаю, Кать. Я туда стараюсь не заходить.
— Мам. Там мои книги. Бабушкин фотоальбом. Бабушкина шкатулка.
— Я знаю.
— Мам, скажи папе, чтобы они убрались оттуда. Это моя комната.
Марина сказала Вадиму вечером. Катя звонила, Катя недовольна, Катя просит освободить комнату.
— Катя там не живёт. Ей через два месяца экзамены, она раньше июня не приедет. Комната простаивает.
— Это её комната, Вадим.
— Марина, я Лёхе слово дал.
— Ты мне тоже когда-то слово давал. Двадцать два года назад.
Вадим промолчал. Но не потому что задумался — потому что считал разговор законченным.
***
На тридцатый день Марина полезла в шкаф за зимними вещами — хотела убрать сапоги на антресоль. Антресоль была забита. Два чемодана, коробка, пакеты. Не её.
Она открыла один чемодан. Мужские вещи. Зимняя куртка. Ботинки. Книги. Документы в файлике.
Копия договора аренды. Дима снимал квартиру на Бирюлёвской. Договор был расторгнут месяц назад. По инициативе арендатора. Дима сам ушёл с квартиры.
Никакого ремонта не было.
Марина закрыла чемодан. Злости не было. Были факты. Дима не ждал никакого ремонта — ушёл со съёмной квартиры, потому что здесь бесплатно. Лёха знал. Вадим — может, знал, может, не хотел знать. А она месяц кормила, убирала и платила коммуналку за двух чужих людей. При зарплате тридцать одна тысяча. И никто не собирался ей это компенсировать, потому что никто не считал, что нужно.
Она убрала сапоги в пакет, поставила в угол и пошла на кухню.
***
На кухне сидела Настя. Пила чай из Марининой кружки — белой, с синим ободком, которую Марина купила себе три года назад в Суздале. Мелочь. Но Марина всегда пила из неё утром.
— Настя, это моя кружка.
Настя подняла глаза.
— А, да? Она просто стояла. Я не знала.
— Теперь знаешь.
Настя пожала плечами. Пересела с кружкой за другой край стола. Не отдала.
Вечером Марина сказала Вадиму:
— Я нашла Димин договор аренды. Он сам расторг. Никакого ремонта нет. Он просто переехал к нам, потому что бесплатно.
Вадим жевал. Доел. Вытер рот.
— Ну, может, у него деньги кончились. Лёха сказал — ситуация сложная.
— Вадим. Он нас обманул. Тебя обманул. Или ты знал.
— Марина, не начинай. Я не следователь. Лёха попросил — я помог. Так нормальные люди делают.
— Нормальные люди не селят чужих в квартиру жены без её согласия.
— Это и моя квартира.
— Ипотеку платишь ты. Коммуналку плачу я. Еду покупаю я. Убираю я. Живут — они. А я молчу, потому что ты дал слово Лёхе.
— Мариш, я устал. Давай завтра.
«Давай завтра» означало «давай никогда».
***
На тридцать третий день Марина вернулась с работы раньше — отпросилась, болела голова. Открыла дверь. В квартире тихо. Прошла на кухню. На столе лежал листок.
Распечатанный бланк. Заявление о регистрации по месту пребывания. На имя Дмитрия Алексеевича Курганова. Адрес — их квартира. Срок — шесть месяцев.
Подпись Вадима стояла уже.
Внизу — место для подписи Марины. Квартира была оформлена на обоих.
На обороте — записка рукой Вадима: «Мариш, подпиши, Лёха просит, Димке для работы надо прописка. Временная, на полгода, ничего страшного».
Марина села. Посидела минут пять. Перечитала бланк. Сложила его пополам и убрала в свою сумку.
***
Вечером Вадим пришёл, переоделся, сел ужинать. Марина сидела напротив. Ужин она не готовила.
— А поесть?
— Я не готовила сегодня.
— В смысле? Ты же раньше ушла.
— У меня болела голова.
— Ну ладно.
Он достал из холодильника колбасу, хлеб, порезал. Жевал.
— Вадим. Я нашла заявление.
— А, да. Подпишешь? Это формальность. Временная регистрация, через полгода сама слетает.
— Нет.
— Что — нет?
— Я не подпишу.
Вадим перестал жевать.
— Марина, ему для работы нужно. Его без регистрации не оформляют. Лёха три раза звонил.
— Мне Лёха не звонил ни разу. Мне вообще никто ничего не говорил. Я прихожу — он тут. Я прихожу — она тут. Я прихожу — бланк на столе. А я должна подписать.
— Ну а что такого? Временная. Полгода. Никаких прав на квартиру.
— Вадим, я не подпишу.
— Ты из-за принципа?
— Я из-за того, что меня не спросили. Ни разу. За месяц.
Вадим откинулся на стуле.
— Знаешь что, Марина. Ты иногда бываешь такой холодной. Лёхе неудобно. Мне неудобно. Парень нормальный, работу ищет. А ты упёрлась из-за бумажки.
— Я упёрлась из-за того, что ты пустил чужого человека в мой дом, не спросив меня. Привёл его девушку, не спросив меня. Теперь хочешь прописать, не спросив меня. И я — холодная.
— Ладно, Марин. Не подписывай. Я Лёхе сам объясню.
Он встал и ушёл в комнату. На лице было раздражение, не стыд.
***
На следующий день Марине позвонил Лёха. Она не видела его лет десять. Номер определился незнакомый.
— Маринка, привет! Лёха, помнишь? Слушай, Вадим сказал, ты упираешься насчёт регистрации. Димке нормальное место предлагают, а он не может оформиться. Ты же не хочешь, чтоб парень на улице оказался?
— Лёша. Парень месяц живёт в моей квартире бесплатно. Ест мою еду. Его девушка спит в комнате моей дочери. Я про ремонт, которого не было, молчу. Какая регистрация?
— Ну, я не знаю подробностей. Может, Димка — хороший парень, ты ж понимаешь, по-человечески.
— По-человечески — это когда спрашивают. Вот к Вадиму и обращайся.
Она положила трубку. Было тошно. Не от злости — от усталости. Месяц она была декорацией в собственной квартире. Её мнение не учитывалось, её согласие не требовалось, её деньги и время — ничьи. А когда она сказала «нет» — стала проблемой.
***
На тридцать шестой день Марина пришла с работы, и ключ вошёл в замок не с первого раза. Шёл туго. Она вошла. В прихожей пахло краской.
Дима стоял в коридоре с отвёрткой.
— Я замок подтянул. Расшатался. И петли на двери ванной поправил, скрипели.
Марина посмотрела на дверь в ванную. Петли были новые. На косяке — следы от дрели.
— Кто тебя просил?
— Ну, надо же. Я ж тут живу. Вадим сказал — сделай, раз руки есть.
Марина прошла мимо. Проверила замок изнутри. Работал нормально. Но ощущение было — чужой человек ковырялся в её двери.
Вечером позвонила Кате.
— Кать, приезжай на майские. Пожалуйста.
— Мам, я не могу. Сессия скоро.
— Кать, мне нужно, чтобы ты приехала. Тут твоя комната занята. Если ты приедешь — им придётся выйти. Мне нужен повод.
Долгая пауза.
— Мам, а папе ты не можешь просто сказать?
— Я говорила. Много раз.
— И что?
— Ничего.
Катя приехала через четыре дня. Не на майские — раньше. Купила билет за свои деньги.
***
Катя вошла в квартиру днём, когда Марина была на работе. Открыла дверь своей комнаты.
Позвонила в два часа.
— Мам. Тут другая мебель.
— Что значит — другая?
— Мой стол сдвинут к стене. Полка снята. Стоит их стеллаж. Раскладушка. Бабушкин фотоальбом — в пакете на полу. Шкатулку я не нашла.
— Как — не нашла?
— Нет её. Я всё перерыла. Мам, бабушкиной шкатулки нет.
Марина стояла в коридоре поликлиники. Перерыв. Вокруг ходили люди, где-то звонил телефон.
— Я приеду в шесть, — сказала она. — Никуда не уходи.
***
Марина пришла. Катя сидела в своей комнате — точнее, на чужой раскладушке. Дима и Настя были на кухне.
Марина прошла туда.
— Где шкатулка?
Дима поднял глаза.
— Какая шкатулка?
— Деревянная. Тёмная. Стояла на полке. В ней бусы, кольцо, брошка. Моей матери.
— А, маленькая такая? Настя, ты не убирала?
Настя пожала плечами.
— Я переставляла что-то, когда стеллаж ставили. Может, в коробку убрала.
— В какую коробку?
— Ну, там была коробка. На антресоли.
Марина полезла на антресоль. Коробка была. В ней — провода, старые зарядки, тряпки. Шкатулки не было.
Вернулась.
— Шкатулки нет. Ищите.
— Может, мы случайно выкинули, — сказала Настя. Спокойно, как о потерянном пакете из магазина. — Когда полку снимали, там много мелочи было.
— Это не мелочь. Это вещь моей матери.
— Ну, я не знала. Она старая была, я думала — ненужная.
Марина смотрела на эту девушку, которая сидела на её кухне, пила из её кружки, ела её еду и только что объяснила ей, что мамина шкатулка — ненужная старая мелочь.
— Собирайте вещи. Завтра к вечеру вас тут быть не должно.
Дима выпрямился.
— Это не тебе решать. Вадим нас пустил.
— Квартира на двоих. Я решаю наравне. Завтра к шести.
— Я позвоню Вадиму.
— Звони.
***
Вадим приехал в десять вечера. Катя и Марина — на кухне. Дима и Настя — в Катиной комнате, дверь закрыта.
— Марина, ты чего устроила?
— Они выкинули мамину шкатулку.
— Может, найдётся ещё.
— Не найдётся. Настя сказала — «старая, ненужная, наверное, выкинули». Они сняли полку, переставили мебель, живут в комнате нашей дочери как у себя. Хватит.
— Мариш, ну погоди. Давай спокойно.
— Я спокойна. Завтра к шести они уходят. Если нет — я иду к участковому.
— К участковому? Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Марина. Мне Лёхе в глаза потом смотреть.
— А ты понимаешь, куда ты меня поставил? Месяц. Я их кормлю, убираю за ними, плачу за них. Они потеряли мамину вещь. Ты мне подсунул заявление на прописку. И виновата — я.
Катя сидела тихо. Потом сказала:
— Пап. Они мою комнату разорили. Полку сняли. Бабушкину шкатулку выкинули. Ты вообще знаешь, что тут происходило?
Вадим молчал.
— Ладно. Я скажу Диме, чтоб искали жильё. Дам неделю.
— Нет, — сказала Марина. — Завтра.
— Марина, ты совсем?
— Вадим. Завтра. К шести.
Он ушёл к Диме. Долго разговаривал за закрытой дверью. Вышел.
— Они съедут послезавтра. Раньше не успеют.
— Послезавтра, — сказала Марина. — Не позже.
***
Они съехали через два дня. Дима вынес сумки, монитор, стеллаж. Настя — свои пакеты. Ключи Дима положил на тумбочку в прихожей. Не попрощался. Настя тоже.
Марина зашла в Катину комнату. На стене — след от снятой полки, два дюбеля торчат. Стол поцарапан. На полу — пятно от кофе. В углу — забытая зарядка.
Она присела, заглянула за батарею. Между рёбрами секции что-то блеснуло. Марина просунула руку и вытащила брошку. Стрекоза. Мамина. Видимо, когда скидывали вещи с полки, брошка отлетела и упала за батарею. Одна брошка из всей шкатулки.
Марина подержала стрекозу на ладони. Крылышки были целые, только застёжка погнулась. Положила в карман.
Катя улетела обратно в Питер через день. Обняла Марину в прихожей, долго не отпускала.
— Мам, ты как?
— Нормально. Разберусь.
***
Вадим три дня не разговаривал с Мариной. Не демонстративно — просто молчал. Ел, уходил на работу, приходил, ложился. Лёха, видимо, звонил — Вадим отвечал коротко, выходил на балкон.
На четвёртый день сказал:
— Лёха обиделся.
— На что?
— На то, как ты выставила Димку. Говорит — нехорошо получилось. Парень помогал, замок чинил, а его как бродягу.
— Он и жил как бродяга. Месяц сидел бесплатно.
— Марин, я с Лёхой тридцать лет дружу. Ты из-за шкатулки разрушила мне дружбу.
— Вадим. Ты из-за Лёхи разрушил мне месяц жизни. Мне — и Кате.
Он посмотрел на неё. Не со злостью — с непониманием. Он правда не понимал. Для него всё было просто: друг попросил, он помог. Жена должна была потерпеть. Подумаешь — шкатулка.
Марина достала из кармана сложенный бланк заявления. Положила перед Вадимом.
— Ты даже не спросил. Подпись мою хотел — как формальность. Как будто я тут для подписи.
— Ну, я же не заставлял.
— Ты положил бланк на стол, когда меня не было дома. С запиской «подпиши, ничего страшного». Это не просьба, Вадим.
Она порвала бланк пополам. Потом ещё раз.
— Я записалась к юристу. Хочу узнать, как оформить раздельное владение долями. Ты платишь ипотеку, я плачу коммуналку — но решения о квартире мы принимаем вместе. Или никак.
— Ты к юристу? Из-за этого?
— Из-за того, что мой голос в моей квартире не считается.
Вадим забрал обрывки. Выкинул в ведро. Сел обратно. Долго молчал.
— Мариш, ну ты загнула.
Марина не ответила. Вымыла свою кружку — белую, с синим ободком. Поставила на полку. Убрала подальше, за банки.
***
Через неделю она пришла к юристу. Молодая женщина, лет тридцати пяти, маленький кабинет на первом этаже в Люберцах. Выслушала. Записала.
— Доли уже выделены?
— Нет. Совместная собственность.
— Хотите выделить?
— Хочу, чтобы без моей подписи в квартире ничего не происходило.
— Это и так по закону.
— По закону — да. По жизни — нет.
Юрист кивнула.
— Давайте оформим. Не быстро, но сделаем.
— Я не тороплюсь, — сказала Марина. — Комната освободилась.
Она вышла на улицу. Апрель. Тепло. Деревья ещё голые, но почки набухли. Постояла у подъезда, посмотрела на дорогу.
Шкатулки не вернуть. Деревянная коробочка, внутри потёртый бархат, мамино кольцо с маленьким камушком, нитка бус — дешёвых, стеклянных, но маминых. Выкинули при разборе «мелочи». Даже не со зла. Просто не заметили, что это чьё-то важное. Брошка-стрекоза лежала в кармане куртки — погнутая, но целая. Одна вещь из четырёх. Лучше, чем ничего.
Марина набрала Катю.
— Кать. Я была у юриста.
— Мам, ты серьёзно?
— Серьёзно. Выделяю долю. Чтобы больше никогда — бланк на столе и «подпиши, ничего страшного».
— Пап знает?
— Знает.
— И что?
— Сказал, что я загнула.
Пауза.
— Мам. Я на твоей стороне. Если что.
— Я знаю, Кать.
Марина убрала телефон. В сумке лежал чек от юриста — три тысячи пятьсот рублей. Первая консультация. Впереди — выделение доли, нотариус, госпошлина. Тысяч двадцать — двадцать пять в сумме.
Можно было бы на эти деньги купить туфли весенние. Или крем нормальный, она давно хотела. Но вместо этого она заплатила за то, чтобы слово «нет» в её квартире что-то значило.
А дома Вадим молчал. Впервые за двадцать два года он не знал, что Марина сделает дальше.