Сергей Дорохов крутил баранку «Урала», возвращаясь с месторождения. Вахта закончилась. Три недели на буровой, три недели одного и того же. Грохот дизеля, вонь соляры, мат бурильщиков, мерзлая каша на завтрак, обед и ужин. Зимник тянулся белой ниткой через тайгу, и Сергей привычно считал километры. Двести сорок до Тальников. Там пересадка на вездеход до станции, потом поезд, потом дом. Кемерово. Дочка Аленка, которой он пообещал привезти плюшевого медведя.
Бывшая жена Наташа, которая плюшевого медведя не оценит, зато оценит алименты за два месяца. Нормальная жизнь. Обычная. Сорок три года. Развод. Вахта. Снова развод. Снова вахта. Сергей не жаловался. Он вообще не умел жаловаться. Отец-дальнобойщик научил его двум вещам: держи руль ровно и не ной. Сергей держал.
Солнце село рано. В ноябре на шестьдесят второй широте оно вообще появляется ненадолго, словно извиняясь, и тут же ныряет обратно за горизонт. Темнота легла на тайгу плотно, как крышка гроба. Фары вырезали из нее два желтых конуса. Дорога, лес, дорога, лес. Монотонность убаюкивала. Сергей включил приемник, но тот выдал только треск статики. До ближайшего ретранслятора сто верст. Выключил. Открыл термос. Глотнул остывшего чая.
И тогда он увидел ее. Сначала отблеск. Что-то мелькнуло в свете фар на обочине, слева. Сергей инстинктивно сбросил скорость. Зимник здесь шел прямо через просеку, и видимость была метров на триста. Отблеск повторился. Светоотражающая полоса на одежде. Кто-то стоял у дороги. Сергей моргнул. Присмотрелся. Фигура. Тонкая, неподвижная, чуть сгорбленная. Не машет рукой, не голосует, не подает знаков. Просто стоит. Как столб. Как дерево.
Первая мысль была рациональной. Это не человек. Пень. Сломанный указатель. Мусорный пакет, надутый ветром. Здесь, на зимнике, до ближайшего жилья, поселка Тальники, оставалось больше ста километров. Откуда тут люди? Вторая мысль была правильной. Какая разница откуда? Останови машину. Он остановил. Съехал на обочину, не глуша мотор.
Взял фонарь из-под сиденья, открыл дверь, мороз ударил в лицо, как кулак. Минус тридцать два, если верить термометру на зеркале. Ветер нес поземку, и снежная крошка секла щеки. Сергей спрыгнул на наст и пошел к фигуре. Двадцать шагов. Луч фонаря выхватил детали. Куртка. Мужская. Камуфляжная. Размера на три больше, чем нужно. Накинута поверх чего-то тонкого. То ли платье, то ли ночной рубашки. На ногах резиновые сапоги. Без носков. В ноябре. В минус тридцать два. Без носков. Сергей ускорил шаг. Десять метров. Лицо. Девушка.
Молодая, может, двадцать пять, может, меньше. Трудно понять, потому что кожа на скулах побелела, губы синие, а глаза смотрят не на него, а сквозь него, куда-то в темноту за спиной. Она не дрожала. Это было плохо. Когда человек на морозе перестает дрожать, значит, организм начал сдаваться.
— Эй! — сказал Сергей тихо, как говорят с раненым зверем. — Эй! Ты меня слышишь?
Глаза сфокусировались. Медленно. Будто выплыли из глубины. Она посмотрела на него. Не сказала ни слова. Только сделала шаг назад.
— Стой! Стой! Не уходи! Я вахтовик, с буровой еду. Тебе помощь нужна.
Еще шаг назад. Ноги подкосились, и она села в снег. Не упала, именно села, аккуратно, словно в кресло. И осталось сидеть, глядя на свои руки. Руки были синие и распухшие.
Сергей не стал задавать больше вопросов. Он подошел, присел рядом, снял свой бушлат и накинул ей на плечи поверх камуфляжной куртки. Потом поднял ее. Она весила, как ребенок. Дотащил до кабины, открыл пассажирскую дверь, усадил. Включил печку на максимум. Достал из рюкзака шерстяные носки и запасные перчатки. Стянул с нее резиновые сапоги и стиснул зубы. Пальцы на ногах были восковые. Первая стадия обморожения, может, уже вторая. Он надел ей носки, потом перчатки. Потом открыл термос и поднес к губам.
— Пей, чай теплый.
Она глотнула. Раз, два, закашлялась. Глотнула еще. Потом откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Дрожь вернулась. Это было хорошо. Тело еще боролось.
Сергей сел за руль и повел машину. Он не спрашивал, как ее зовут, не спрашивал, откуда она и что случилось. Он вез ее в Тальники, потому что это был единственный населенный пункт в пределах досягаемости. Там фельдшерский пункт, там участковый, там хоть какие-то люди. Километры наматывались медленно. Зимник петлял, объезжая наледи и заносы. Мотор «Урала» ревел ровно, печка гнала горячий воздух, и в кабине стало почти тепло. Сергей посматривал на девушку. Она сидела, не открывая глаз, прижав руки в его перчатках к груди. Дрожала, молчала.
Один раз он попробовал заговорить.
— Скоро приедем. Тальники знаешь? Там фельдшер есть, бабка Зоя. Она нормальная. Посмотрит тебя. Отогреешься.
Ноль реакции. Ладно. Бывает. Шок — штука серьезная. Сергей знал это по армии. Видел людей после обстрелов. Они тоже молчали. Смотрели сквозь стены и вздрагивали от каждого звука. Время есть. Потом расскажет.
Он вел машину и думал о простых вещах. О том, что в Тальниках надо будет сразу к фельдшерице, потом к участковому. О том, что в поселке у него знакомых полно: мужики с буровой, Леха-механик, Вадим-снабженец. О том, что сам он тоже устал как собака и хорошо бы переночевать в тепле, а не в кабине. Термометр на зеркале показывал минус двадцать восемь. Потеплело.
За стеклами кабины неслась тьма, прошитая редкими снежинками. Лес сменялся прогалинами, прогалины снова лесом. Один раз через дорогу метнулась лисица, рыжая вспышка в свете фар и мгновенная тень. Девушка вздрогнула, открыла глаза и снова закрыла. Сергей начал узнавать местность. Вон тот поворот, за ним будет просека ЛЭП. Потом мост через Юрманку, обычно его заносит, но сейчас вроде проехать можно. Потом пологий спуск, и дальше дорога пойдет вдоль реки прямо до поселка. Пять километров до Тальников, может семь. Он почти расслабился.
И тогда она схватила руль. Движение было внезапным, яростным. Она не просто дотронулась, она вцепилась обеими руками и рванула влево. «Урал» вильнул, фары полоснули по верхушкам деревьев. Сергей ударил по тормозам, одновременно перехватывая руль правой рукой. Машина пошла юзом. Скрежет. Удар. Бампер чиркнул по сугробу. Мотор заглох. Тишина. Только тиканье остывающего металла и ее дыхание — рваное, хриплое, звериное.
— Ты что творишь? — рявкнул Сергей.
И тогда она закричала одно слово.
— Ченцов!
Сергей замер. Ее пальцы все еще сжимали руль. Она смотрела на него, и в ее глазах не было безумия. Только ужас. Абсолютный, прозрачный, ледяной ужас человека, которого везут обратно в ад.
— Ченцов! — повторила она тише. — Тальники. Это Ченцов. Не вези меня туда. Не вези!
Сергей медленно убрал руки с руля. Он знал Андрея Ченцова. Все знали Андрея Ченцова. Бригадир. Хозяин. Человек, который решал вопросы. Человек, после разговора с которым люди уезжали с севера молча, бледные, не оглядываясь. Человек, про которого ходили слухи, темные, нехорошие. Но никто их вслух не произносил. Ни разу. Потому что последний, кто произнес вслух, пропал на охоте три года назад. «Медведь задрал», — сказали тогда. «Бывает».
Сергей смотрел на девушку, на чужую камуфляжную куртку, явно мужскую, на синяки на запястьях, которые он заметил еще в свете фонаря, но не хотел додумывать, на подбородок с желтым отливом — старый синяк дней десять, на обломанные ногти и ссадину на шее, похожую на след от веревки. Картина складывалась, не та, которую он хотел увидеть.
И в эту секунду Сергей Дорохов, сорок три года, вахтовик, разведенный, уставший, мечтавший о поезде и плюшевом медведе для дочки, понял две вещи. Первое. Если он привезет эту девушку в Тальники, она не доживет до утра. Второе. Если он не привезет ее в Тальники, то до утра, возможно, не доживет он сам.
Печка молчала. Мотор остыл. Мороз тут же полез в щели кабины. Жадный, настойчивый, терпеливый. Девушка смотрела на него и ждала. За стеклом выла поземка. До Тальников пять километров. До ближайшего другого жилья сто восемьдесят. Топливо в баке на двести, если экономить.
Сергей повернул ключ зажигания. Мотор схватил с первого раза. «Урал» вздрогнул, фары снова вспороли темноту. Сергей вывернул руль. Развернулся на зимнике, тяжело, в три приема, буксуя в снегу. И поехал назад, в темноту, в тайгу. Прочь от Тальников, прочь от Ченцова. Девушка смотрела на дорогу и молчала. Но ее рука медленно, неуверенно разжалась, отпустила руль и легла на колено.
А в зеркале заднего вида, далеко позади, на зимнике, мелькнул свет. Одинокие фары. Кто-то ехал за ними. Сергей заметил свет в зеркале и выключил фары. Машина нырнула в абсолютную темноту. Он вел по памяти, по ощущению колеи под колесами, считая секунды. Десять, двадцать, тридцать. Свет в зеркале не исчез. Далекий, но упрямый, он покачивался в такт движению, как глаз хищника, идущего по следу. Девушка тоже увидела. Она обернулась, прижалась лицом к заднему стеклу и замерла. Потом повернулась к Сергею. В темноте он не видел ее лица, только почувствовал взгляд. Тяжелый, обжигающий.
— Это он, — сказала она. Голос ровный, без истерики. Констатация факта. Как диагноз.
Сергей включил ближний свет. Без него ехать по зимнику ночью было самоубийством. Наледь, промоина, поваленное дерево, любая неожиданность — и «Урал» сядет. А тогда бежать некуда.
— Давно он за тобой? — спросил Сергей, не отрывая глаз от дороги.
— Не за мной. За всеми, кто уходит.
Сергей стиснул руль. Дорога сужалась. Просека, по которой шел зимник, становилась уже. Деревья подступали ближе. Ветви скребли по бортам кабины, как пальцы. Сергей прибавил газу. «Урал». Машина мощная, но неповоротливая. По зимнику больше сорока не разгонишься, на поворотах и двадцати много. А тот сзади шел ровно. Не приближался, не отставал. Держал дистанцию.
— Как тебя зовут? — спросил Сергей.
Пауза. Долгая. Несколько километров.
— Лена.
— Лена, слушай меня. Через сорок километров будет развилка. Направо — обратно на месторождение. Там вахтовый поселок, охрана, люди. Налево — старый зимник на Березово. Он заброшен. Но если проехать, там выход на федеральную трассу. До нее — двести километров.
— На месторождение нельзя.
— Почему?
— Ченцов поставляет туда людей. Бригады, охрану, повара, всех. Там его люди.
Сергей выругался сквозь зубы. Конечно, он и сам это знал. Его бригаду на буровую устраивал именно Ченцов. Через свою контору, через свои связи. Все вахтовики в регионе так или иначе проходили через Тальники, через Ченцова.
— Тогда налево, старый зимник. Он непроходим. Мне говорили, его три года не чистили.
— Кто говорил?
Молчание. Сергей покосился на нее. Лена сидела прямо, сжав руки на коленях. Дрожь прошла. Или она научилась ее прятать.
— Лена. Если мы едем по старому зимнику, мне нужно знать, что происходит. Все. Без пауз и недоговорок. У нас топливо на двести километров. Еды — полбулки хлеба и банка тушенки. Мороз — тридцать. А за нами кто-то едет. Мне нужно понимать, с чем мы имеем дело.
Она повернулась к нему. В свете приборной панели ее лицо казалось маской. Белое, неподвижное, с темными провалами глаз.
— С чем вы имеете дело? — повторила она медленно. — Вы имеете дело с Ченцовым. Этого мало?
— Нет, Лена, этого много, но мне нужны детали.
И тогда она начала говорить. Она приехала в Тальники в августе, четыре месяца назад. Устроилась по объявлению: требовался повар в вахтовую столовую. Работа не пыльная, зарплата хорошая, жилье предоставляется. Объявление было в интернете, аккуратное, с фотографиями. Чистая кухня, новое общежитие, улыбающиеся лица. Лена жила тогда в Перми. Съемная квартира, долги за учебу, мать-инвалид, которой нужны лекарства каждый месяц. Когда ей позвонили и предложили контракт на полгода с авансом, она согласилась, не раздумывая. Перелет оплатили, до Тальников довезли на вахтовке.
Первую неделю все было нормально. Столовая, котлы, меню, посуда. Мужики-вахтовики, грубые, но не злые. Бабка Зоя, фельдшерица, тихая, странная, смотрела на Лену с жалостью, но Лена тогда не поняла, почему. А потом пришел Ченцов. Он не пришел. Он появился. Как хозяин входит в свой дом. Без стука, без предупреждения. Открыл дверь столовой, сел за стол и сказал: «Ты новенькая, садись». Лена села. Он смотрел на нее долго, молча, постукивая пальцем по столу. Потом улыбнулся и ушел.
На следующий день ей принесли новый контракт. Другой. Тот, в котором было написано, что она должна компании за перелет, проживание и питание. Сумма была чудовищной. В три раза больше, чем она могла заработать за полгода. Мелкий шрифт. Штрафные санкции. Запрет на увольнение до погашения долга.
— Я не подписывала это, — сказала Лена. — Мой контракт был другой.
Ей показали ее подпись, настоящую, на бумаге, которую она не помнила. Потом ей объяснили правила, спокойно, вежливо, как объясняют ребенку. Документы забрали, телефон забрали. Деньги, те, что она привезла с собой, забрали тоже. Вместо общежития ее перевели в дом Ченцова. Большой дом на краю поселка, за высоким забором. Там были другие девушки. Три. Все приехали по объявлениям. Все должны. Все молчали.
— Рабство, — сказал Сергей.
Лена не ответила. Она смотрела в лобовое стекло на бегущую дорогу, на деревья, на темноту.
— Он не бьет сразу. Он сначала объясняет, что ты должна, что твоя мать болеет и тебе некому помочь, кроме него, что здесь твой дом, что уходить некуда: тайга, мороз, ни связи, ни дороги. А потом, когда ты уже веришь, что некуда, тогда бьет.
Голос был ровный, сухой, как отчет. Сергей молчал. Его руки на руле побелели. Одна девочка пыталась уйти. Летом, в июле. Ушла ночью по дороге в сторону трассы. Ее нашли через два дня. Ченцов сказал: «Заблудилась, медведь напал». Привез тело. Закрытый гроб.
— А участковый?
Лена посмотрела на Сергея так, словно он сказал что-то бессмысленное.
— Участковый живет в квартире, которую Ченцов построил. Ездит на машине, которую Ченцов купил. Ест в столовой, за которую Ченцов платит. Какой участковый?
Сергей кивнул. Он понимал. На севере закон — это тот, у кого топливо, продукты и связь с большой землей. У Ченцова было все три.
— Как ты ушла?
— Сегодня он уехал в Березово. На два дня. За запчастями для лесопилки. Охрану оставил: Толян и Мишка. Но Мишка запил, а Толян уснул. Я вышла через заднюю дверь. Взяла его куртку с крючка. Свою он сжег еще в сентябре. Нашла сапоги в сенях. И пошла.
— Пешком? Сто километров?
— Я не считала. Я просто шла. По дороге. Двенадцать часов. Может больше. Я не знаю. Ноги перестала чувствовать часа через четыре. Потом перестала чувствовать руки. Потом стало тепло. Я знала, что это значит. Я легла в снег. Думала — все. А потом — ваши фары.
Сергей посмотрел в зеркало. Свет за ними не пропал. Он стал ближе. Заметно ближе. Тот, кто ехал сзади, прибавил скорость.
— Откуда он узнал? Ченцов же в Березово.
— Толян. Проснулся, увидел, что меня нет. Позвонил. У Ченцова есть спутниковый телефон. Единственный в поселке.
— Это может быть не он. Просто кто-то по зимнику едет. В одиннадцать ночи? По этому зимнику? Куда?
Она была права. Зимник из Тальников вел только на месторождение. Рейсовых маршрутов не было. Случайного попутчика тоже. Развилка. Сергей увидел ее в свете фар. Два следа расходились в стороны. Правый, накатанный, с колеей от тяжелой техники. Левый, почти заросший, еле угадывающийся между деревьями. Правый — на месторождение. К людям Ченцова. Левый — в неизвестность. Старый зимник на Березово, который три года никто не чистил. Двести километров через глухую тайгу. Без гарантии, что дорога вообще проходима.
Сергей свернул налево. «Урал» тряхнуло. Колея исчезла, под колесами захрустел нетронутый наст. Машину качало на ухабах, фары прыгали, выхватывая то сугробы, то стволы, то низкое небо, забитое тучами. Скорость упала до пятнадцати. Деревья сомкнулись над дорогой, и Сергей почувствовал, как ветки хлещут по кабине. Слева, справа, сверху. Сергей считал минуты. Пять. Десять. Пятнадцать. Он обернулся. Сквозь заднее стекло, сквозь клубы снежной пыли, поднятой колесами, он увидел развилку далеко позади. И фары. Две точки света. Они остановились на развилке. Замерли.
— Стоит, — сказал Сергей. — Думает, куда мы поехали.
— Он не думает. Он смотрит следы.
Конечно. «Урал» оставлял в снегу борозду шириной в полтора метра. На нетронутом насте старого зимника эти следы были видны, как взлетная полоса. Фары на развилке дрогнули, качнулись и повернули налево.
— Едет за нами, — сказала Лена. Без паники, без эмоций, просто факт.
Сергей прибавил газу. «Урал» взревел, рванулся вперед, и тут же правое колесо провалилось. Машину бросило вбок. Сергей вцепился в руль. Выровнял. Под снегом была яма, старая колея, размытая дождями и замерзшая неровным горбом. Ехать быстрее двадцати было нельзя. Дорога, если это можно было назвать дорогой, становилась хуже с каждым километром. Деревья лезли на проезжую часть. Один раз Сергей остановился, вышел и оттащил упавшую березу, перегородившую путь. Мороз кусал пальцы сквозь перчатки. Он работал быстро, зло, таская ствол по частям и все время смотрел назад, в темноту, туда, откуда должен был появиться свет. Вернулся в кабину. Руки дрожали. Не от холода.
— Поехал дальше. Сергей.
Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени. Он не помнил, чтобы представлялся. Потом сообразил. На бушлате, которым он ее укрыл, была нашивка с фамилией.
— Через двадцать километров будет мост. Через реку. Если мост цел, мы проедем. Если нет...
— Откуда ты знаешь про мост?
— Аня знала. Одна из девочек. Она была геодезистом до того, как приехала в Тальники. Она рисовала карту. Тайком, по ночам, по памяти, на обрывках бумаги. Все дороги, все тропы, все реки. Она готовила побег. Для всех нас.
— И что случилось?
Ченцов нашел карту. Лена замолчала. Надолго. Сергей не стал спрашивать, что случилось с Аней. Он уже знал ответ. Мост. Двадцать километров. При скорости двадцать — час езды. Топлива пока хватало. Мотор работал ровно. Печка грела. Но за ними ехал Ченцов. Или его люди. И расстояние между ними сокращалось. Сергей чувствовал это. Не видел, не слышал, а именно чувствовал. Как зверь чувствует загонщиков. Он сунул руку под сиденье, нащупал холодный металл, вытащил. Монтировка. Полметра стали. Не ружье, но и не голые руки. Положил между сиденьем и дверью и поехал дальше. В темноту. К мосту.
А за спиной, в зеркале заднего вида, далекий свет фар мерно покачивался среди деревьев. Ближе. Еще ближе. Мост появился внезапно. Дорога вынырнула из леса, деревья расступились, и фары уперлись в пустоту. Белое пространство. Река подо льдом, занесенная снегом. А через нее — два бетонных быка и деревянный настил между ними.
Сергей остановился, вышел. Фонарь высветил доски, серые, растрескавшиеся, местами провалившиеся. Перилы сгнили и торчали обломками, как ребра мертвого зверя. Мост был метров двадцать в длину, шириной впритык для «Урала», если не дышать. Сергей прошел по нему пешком. Доски скрипели, прогибались, одна хрустнула под ногой. Он отдернул ногу, посветил вниз. Черная щель. В ней лед. Метра три внизу. Река не широкая, но берега крутые. Объехать негде. Либо мост, либо назад. Он вернулся к машине. Лена стояла у открытой двери, смотрела на мост.
— Проедет?
— Не знаю. Честный ответ.
Сергей оглянулся. За лесом, откуда они приехали, мелькнул отсвет. Фары. Далеко. Километра три, может, четыре. Но они были.
— Садись. Нет, стой. Иди пешком. Перейди мост. Если доски выдержат меня одного, я проеду. Если нет, беги дальше по дороге. Не останавливайся.
— А вы...
— Садись на тот берег и жди. Если я не проеду, значит, не проеду.
Лена посмотрела на него, потом на мост, потом назад на далекий свет. И пошла. Она шла осторожно, проверяя каждую доску, держась ближе к краю, где настил опирался на поперечные балки. Сергей следил за ней в луче фонаря. Середина моста. Доска под ней треснула. Лена отпрыгнула вбок, схватилась за обломок перила. Замерла. Перилa заскрипели, но выдержали. Она пошла дальше. Еще десять шагов. Другой берег. Она обернулась и подняла руку. Прошла.
Сергей сел за руль. Мотор работал на холостых, кабина вибрировала. Он выдохнул. Включил первую передачу и повел «Урал» на мост. Медленно. Километр в час. Передние колеса встали на настил. Скрип. Стон дерева под тоннами металла. Машина продвинулась на метр, на два. Доски прогнулись, но держали. Сергей чувствовал каждый сантиметр. Руль дрожал в руках. Вибрация шла от колес через раму, через сиденье, через позвоночник. Пять метров. Восемь. Десять. Середина. Тот самый участок, где треснула доска под Леной.
Сергей задержал дыхание. Правое переднее колесо провалилось. Села. Хруст. Глухой, утробный звук ломающегося дерева. Машину качнуло вправо. Сергей крутанул руль влево, «Урал» дернулся, заднее колесо соскользнуло с доски и повисло над щелью. Мотор взвыл. Сергей вдавил газ. Колеса закрутились, одно в воздухе, три на досках. «Урал» рванулся вперед, доски затрещали, как автоматная очередь. Метр. Два. Три. Заднее колесо нашло опору. Машина прыгнула, подвеска лязгнула, и вдруг — земля. Твердая, мерзлая, надежная. Другой берег.
Сергей проехал десять метров и остановился. Руки тряслись. Он положил лоб на руль и закрыл глаза. Три секунды. Больше он себе не позволил. Вышел из машины. Лена стояла у обочины.
— Дай фонарь, — сказал он.
Она подала. Сергей вернулся к мосту, посветил. Настил за «Уралом» выглядел так, будто по нему прошел великан. Доски торчали щепками, две провалились полностью, в дыры виднелся лед. Проехать по этому мосту второй раз было невозможно. Для легковой еще куда ни шло. Для тяжелой машины — нет. Но тот, кто ехал за ними, мог быть и на легкой.
Сергей вернулся к «Уралу». Открыл ящик с инструментами в кузове. Монтировка у него уже была. Он достал топор. Маленький, туристический, но острый. И канистру. Запасная. Двадцатилитровая. Полная. Он понес канистру к мосту, открутил крышку, плеснул бензин на доски, щедро, по всей ширине настила. Запах ударил в нос, резкий, ядовитый. Бензин растекся по мерзлому дереву, впитался в трещины. Сергей отступил на свой берег, достал спички из кармана бушлата, чиркнул, бросил.
Мост вспыхнул. Не сразу. Бензин на морозе горит неохотно. Сначала голубое пламя поползло по доскам, робкое, неуверенное. Потом добралось до сухого дерева, до щепок, до смолы в старых балках и взревело. Огонь встал стеной, оранжевый, жадный. Он пожирал настил, и доски складывались одна за другой, обрушиваясь в темноту, в щель, на лед. Жар дохнул в лицо даже с десяти метров. Сергей стоял и смотрел. Лена стояла рядом. Отсветы огня плясали на ее лице, и впервые за всю ночь в ее глазах было что-то кроме страха. Надежда. Маленькая, хрупкая, как спичка на ветру.
Мост горел минут пятнадцать. Когда пламя опало, от настила остались обугленные балки и два бетонных быка, торчащих из темноты, как надгробие. Проехать по ним было нельзя. Пройти тоже. Переправа перестала существовать.
— Теперь он не проедет, — сказала Лена.
— По мосту нет, но река замерзла. Если лед крепкий, он объедет.
Лена посмотрела на реку, потом на Сергея. Надежда в глазах погасла так же быстро, как вспыхнула.
— Тогда зачем?
— Время. Мост — это время. Ему нужно будет найти съезд к реке, проверить лед, проехать. Это час, может, два. Нам хватит.
— Для чего?
— Для форы.