Сергей сел за руль, Лена — на пассажирское. Он повел машину дальше по старому зимнику, вглубь тайги, прочь от горящего моста, прочь от фар за спиной. Стрелка топлива сползла ниже половины. Они ехали два часа без остановки. Дорога стала чуть лучше. Видимо, этот участок зимника когда-то обслуживался активнее. Колея угадывалась под снегом, деревья стояли ровными рядами по обочинам. Один раз промелькнул столб, бетонный, с полустершейся табличкой. Сергей не успел прочитать. Лена задремала. Не заснула. Именно задремала. Как засыпают люди на пределе. Глаза закрываются сами. Тело обмякает. Но при каждом толчке машины она вздрагивала и хваталась за ручку двери. Рефлекс. Привычка к опасности, въевшаяся в мышцы.
Сергей не будил ее. Он думал. Думал быстро, жестко, как привык думать на вахте, когда что-то шло не так. Расклад. Топливо. Литров на сто тридцать километров, если экономить. До Березова около ста пятидесяти. Не хватит. Еды. Полбулки хлеба и банка тушенки. На двоих — один прием пищи. Связи. Ноль. Оружие. Монтировка и туристический топорик. Против Ченцова, у которого ружья, люди, спутниковый телефон, знание местности и абсолютная уверенность в том, что он имеет право. Плохой расклад. Очень плохой.
Но Сергей помнил кое-что. Отцовское правило номер три, то, которому отец никогда не учил словами, а показывал делом. «Если ты в яме, копай не вниз, а вбок. Ищи выход там, где его не ждут». И тогда он вспомнил. Избушка. Двадцать километров вперед. Он видел ее два года назад, когда ездил с геологами на рекогносцировку. Охотничье зимовье. Старое, но крепкое. Бревенчатое, с печкой. Стояло на берегу ручья, в стороне от зимника, метрах в трехстах. Геологи тогда заходили. Внутри был запас дров, соль, спички, даже крупа в жестяных банках. Таежный закон. «Уходишь? Оставь тому, кто придет после».
Если зимовье еще стоит, это шанс. Тепло, отдых, может, припасы. Может, и ружье. Охотники часто оставляют в зимовьях старые стволы. Не от щедрости, от практичности. Если придешь налегке, будет чем добыть зверя. Он вел машину и считал километры. Десять, пятнадцать, восемнадцать, двадцать, двадцать два. Зимовья не было. Может, проехал. Может, неправильно помнил расстояние. Может, его занесло снегом, а в темноте не видно.
Сергей остановился. Вышел. Мороз стоял стеной. Термометр на зеркале показывал минус тридцать пять. Похолодало. Он включил фонарь и осмотрелся. Лес. Снег. Тишина такая плотная, что звенела в ушах. И... запах. Слабый, на грани восприятия. Дым. Сергей повернул голову, принюхался. Дым шел слева, из-за деревьев. Едва уловимый, горький, березовый. Кто-то топил печь.
Он вернулся к машине. Лена проснулась и смотрела на него.
— Зимовье рядом. Чувствую дым.
Лена побледнела. Еще сильнее, чем была.
— Кто?
Правильный вопрос. Дым означал людей. А люди на старом зимнике ночью в тридцатипятиградусный мороз — это вопрос. Большой вопрос. Сергей взял монтировку. Сунул топорик за пояс.
— Сиди в машине. Мотор не глуши. Если через пятнадцать минут не вернусь, езжай. По дороге вперед, не останавливайся.
— Я не умею водить.
— Первая передача. Газ. Руль. Прямо. Справишься.
Он пошел в лес. Снег по колено. Идти тяжело. Фонарь он выключил. Если в зимовье кто-то есть, не стоит заявлять о себе столбом света. Шел в темноте. По запаху. Дым становился гуще. Через пять минут он увидел свет. Теплый, желтый, живой. Окно. Маленькое, мутное, заиндевевшее. Сергей подошел ближе. Зимовье стояло на прежнем месте. Бревенчатое, низкое, вросшее в сугроб. Из трубы поднимался дым, тонкая струйка, почти невидимая на фоне неба. Дверь закрыта. У стены лыжи, широкие, охотничьи, одна пара. Сергей обошел зимовье. Тихо. Только треск дров в печи за стеной. Он подошел к окну и заглянул. Внутри один человек. Старик. Сидел у печки на чурбаке, спиной к окну. Седые волосы до плеч, тулуп, валенки. На столе — кружка, миска, нож. На стене — ружье.
Сергей постучал в дверь. Тишина. Потом — шаги. Скрип половицы. Щелкнул засов. Дверь открылась. Старик стоял в проеме. Невысокий, сухой, жилистый. Лицо — коричневое от мороза и солнца, глубокие морщины, глаза — светлые, острые, как две льдинки. В правой руке — нож. Не охотничий. Армейский. Длинное узкое лезвие, черная рукоять. Сергей поднял руки. Медленно. Монтировку оставил висеть на поясе.
— Мужик, не руби с плеча! Я с зимника, вахтовик! Мне нужна помощь!
Старик смотрел на него. Молча. Долго. Потом перевел взгляд за его спину. Туда, где в темноте стоял «Урал» с работающим мотором. Один. Голос низкий, хриплый, с хрустом, будто связки давно отвыкли от речи. Сергей колебался одну секунду.
— Нет, со мной девушка. Ей нужна помощь. Обморожение. Она бежала от Ченцова из Тальников.
При имени Ченцов старик дернулся. Едва заметно. Дрогнула рука с ножом. Сузились глаза. Он знал это имя.
— Заходи, — сказал старик и отступил в сторону. — Девку веди. Быстро.
Старика звали Матвей, фамилии он не назвал. Возраст неопределенный, где-то между шестьюдесятью и вечностью. Он двигался по зимовью скупо, точно, без лишних жестов, снял с печи котелок, налил кипяток в две кружки, бросил в каждую по щепотке сушеной смородины, поставил перед Леной, потом перед Сергеем, сел на чурбак и стал ждать. Лена сидела на нарах, закутанная в оленью шкуру, которую Матвей молча снял с гвоздя. Она грела руки о кружку и смотрела на старика с выражением, которое Сергей видел у нее впервые. Не страх, не надежда. Удивление. Будто она забыла, что бывают люди, которые просто дают кружку горячего чая и не требуют за это ничего.
— Рассказывай, — сказал Матвей. Сергею, не Лене. Он сразу определил, кто здесь говорит.
Сергей рассказал. Коротко, по делу. Девушка на обочине, Тальники, Ченцов, погоня, мост, который он сжег, старый зимник, фары за спиной. Матвей слушал, не перебивая. Когда Сергей закончил, старик встал, подошел к окну, стер иней ладонью и долго смотрел в темноту, потом повернулся.
— Мост ты сжег зря.
— Почему?
— Потому что Ченцов эту реку знает лучше, чем ты свою кабину. Он лед проверил еще в октябре. Каждый год проверяет. У него на том берегу съезд, размеченный вешками. Ты его не видел в темноте, а он найдет с закрытыми глазами. Мост ты ему сжег. Он тебе спасибо скажет. Теперь ты точно не вернешься. Ему только вперед гнать.
Сергей почувствовал, как холод прополз по позвоночнику. Не тот, что снаружи. Другой.
— Ты его знаешь?
Не вопрос. Утверждение. Потому как Матвей произнес фамилию с тяжестью, с темным знанием, было ясно: знает. Матвей сел обратно на чурбак, помолчал, потом заговорил. Медленно выбирая слова, как выбирают тропу в болоте, осторожно, проверяя каждый шаг.
— Я тут живу одиннадцать лет. До этого жил в Тальниках. Работал на лесопилке. Мастером. Ченцов тогда только начинал. Молодой был, борзый, с деньгами непонятно откуда. Скупил лесопилку, потом магазин, потом дизельную станцию. Кто не продавал, тех убеждали, кого не убедили, тех убрали. Тихо, без шума. Тайга большая, люди маленькие.
Он замолчал, плеснул себе кипятка, отпил.
— У меня была жена, Вера. Хорошая женщина, тихая. Работала в магазине, том самом, который Ченцов купил. Однажды Ченцов зашел и решил, что Вера будет работать не в магазине, а у него дома, экономкой. Так он сказал. Вера отказалась. Я пришел к Ченцову и сказал, чтобы он не подходил к моей жене. Он засмеялся. Через неделю меня уволили с лесопилки. Через две — Веру из магазина. Через месяц нам отключили свет. Дизельная станция — его. Мы жили при свечах. Потом отключили воду. Насосная станция — тоже его. Мы топили снег.
Лена слушала, не двигаясь. Кружка в ее руках остыла.
— А потом Вера пропала. Ушла в магазин. Там еще продавали из-под полы тем, кого Ченцов не вычеркнул. Ушла и не вернулась. Я искал. Два дня. Нашел ее сапог на берегу реки. Один. Участковый сказал: «Утонула». В октябре. В реке глубиной по колено. Утонула.
Матвей поднял глаза. Светлые, ледяные. В них не было слез. Не было ярости. Было что-то другое. Выжженное. Пустое, как тайга после пожара.
— Я пошел к Ченцову с топором, но его не было дома. Был Толян и еще двое. Они меня избили и вывезли в тайгу. Раздели, бросили. Ноябрь. Минус двадцать. Решили, сам сдохнет. Я не сдох. Дополз до этого зимовья. Отлежался и остался.
— Одиннадцать лет?
— Одиннадцать лет.
Сергей посмотрел на стену. Ружье. Одноствольный ИЖ-18, старый, но ухоженный. Рядом патронтаж. Четыре патрона. Он перевел взгляд на Матвея.
— Почему не ушел?
— Березово, сто тридцать километров, на лыжах — три дня. Куда? Зачем? У меня ни документов, ни денег. Вера мертва, Ченцов жив. Там, в мире, я никто. Здесь я живой. Охочусь, рыбачу, дышу. Этого хватает.
— Не хватает, — сказала Лена. Тихо.
Оба мужчины повернулись к ней.
— Не хватает, потому что там еще две девушки, Катя и Дина. Они в его доме, прямо сейчас. И если мы не доберемся до людей, до настоящих людей, они останутся там навсегда.
Тишина. Треск печи. Ветер за стенами зимовья. Матвей смотрел на Лену долго. Потом встал, подошел к стене, снял ружье, переломил, проверил ствол, защелкнул, надел патронтаж.
— Сколько до него? — спросил он.
— Час, может, меньше, — ответил Сергей. — Он на легкой машине. Если переправился через реку, уже на этом берегу, следы от «Урала» приведут его сюда. Тогда «Урал» нужно убрать с дороги.
Они вышли вместе. Мороз вцепился мгновенно. Ресницы смерзлись. Ноздри склеились. Сергей сел за руль. Матвей показал направо, туда, где за кустами начинался овраг. Сергей загнал машину в подлесок между елками. Елового лапника навалом. Матвей рубил ветки топором. Сергей закидывал ими кабину и кузов. Через десять минут «Урал» превратился в сугроб. Не идеальная маскировка, но в темноте достаточно. Они замели следы. Матвей принес из зимовья еловую ветку и прошелся ею по снегу. От дороги до оврага. Не до конца, но видимых борозд не осталось.
Вернулись в зимовье. Лена сидела у печи. Она разрезала хлеб, открыла тушенку и нашла на полке у Матвея мешочек с сухарями. Разложила все на столе. Три порции. Маленькие, но равные. Они ели молча, быстро, по-военному.
— План, — сказал Сергей, вытирая нож о штанину. — Нам нужен план.
Матвей жевал сухарь и думал.
— Машина у тебя вся? Больше транспорта нет?
— Нет. И топливо в ней на двести километров. До Березова — сто тридцать.
— Не надо в Березово. В Березово Ченцов бывает. Его там знают. У него там люди.
— Тогда куда?
— Есть старая метеостанция. Сорок километров отсюда, на север. Не по зимнику, по тайге. Там есть рация. Коротковолновая. Я был там три года назад. Станцию бросили, но рацию не увезли. Если она работает, можно связаться с Березово, с Ханты-Мансийском, с кем угодно.
— Сорок километров по тайге. В минус тридцать пять. С обмороженной девушкой. На чем?
— На лыжах. У меня одна пара. Еще одну сделаю из досок, а девушку на волокуши. Я так лося таскаю. Выдержит.
Сергей посмотрел на Лену.
— Я дойду, — сказала она. — Не на волокуше, на ногах. Дайте мне нормальную обувь, и я дойду.
Матвей кивнул, вышел в сени, вернулся с валенками и меховыми чунями, бросил перед Леной.
— Верины, — сказал он коротко и отвернулся.
Лена надела их молча, а потом они услышали звук. Далекий, едва различимый сквозь стены зимовья и вой ветра. Мотор. Двигатель работал ровно, мощно, приближался. Звук шел с юга, оттуда, где был сожженный мост. Матвей погасил лампу. Зимовье погрузилось в темноту. Только красное свечение из щелей печки освещало их лица снизу. Три лица. Три пары глаз. Матвей подошел к окну, стер иней, вгляделся.
— Фары, — сказал он. — Из Тальников. Едет медленно. И ищет.
Сергей подошел. Через окно, через полосу леса он увидел их. Два желтых пятна, ползущих по дороге. Машина шла на первой передаче, останавливалась, стояла, потом ехала дальше. Водитель изучал обочины, искал следы.
— Печку, — прошептал Сергей, — дым.
— Поздно, трубу не заткнешь, дым уже в воздухе, если у него чутье — учует.
Фары остановились. Точно напротив того места, где от зимника уходила тропа к зимовью. Триста метров. Мотор заглох. Тишина. Потом свет фонаря. Луч прорезал деревья. Заметался. Влево. Вправо. Уперся в снег. В следы. Они замели борозды от «Урала», но тропу к зимовью, свою собственную тропу, по которой ходили трижды за последний час, замести не успели. Луч фонаря двинулся по тропе. К ним.
Матвей снял ружье со стены. Переломил. Вставил патрон. Защелкнул. Все тихо. Оба. Сергей схватил монтировку и топорик, подхватил Лену за руку. Они вышли в сени, тесное пространство между двумя дверями, пропахшее шкурами и смолой. Матвей остался в избе, один, с ружьем. Он сел на чурбак у печки, положил ружье на колени и стал ждать. Шаги снаружи, тяжелые, хрустящие. Кто-то шел по снегу к двери, не таясь, уверенно, как хозяин. Шаги остановились. Стук. Три удара, размеренных, тяжелых. И голос. Громкий, спокойный, почти веселый.
— Матвей Ильич, открывай. Я знаю, что ты здесь. Одиннадцать лет знаю. Думал, подохнешь сам. Ошибся. Открывай. Поговорим.
Матвей не двинулся. Ружье лежало на коленях. Палец на скобе. Не на спусковом крючке. Рядом. На расстоянии одного движения. Сергей стоял в сенях. Монтировка в правой руке. Топорик в левой. Лена за его спиной, прижавшаяся к стене, беззвучная, как тень.
— Матвей Ильич, мне нужна девка. Отдай, и я уеду. Мужика можешь оставить, он мне без надобности. Просто отдай девку, и все пойдут домой, в тепло, по-хорошему.
Матвей поднял ружье, упер приклад в плечо, направил ствол на дверь.
— Вера тоже хотела по-хорошему, — сказал он тихо.
Но в зимовье, в этой звенящей морозной тишине, его голос прозвучал как выстрел. За дверью пауза. Секунда. Две. Три. Потом смех. Короткий, сухой, как треск ломающейся ветки.
— Ну, по-плохому тоже можно.
Звук шагов, удаляющийся. Ченцов отходил от двери, но не к дороге, вбок, вокруг зимовья. Сергей метнулся к окну в сенях, крошечному, с ладонь, прижался лицом, увидел темную фигуру, идущую вдоль стены. Ченцов был большой, широкоплечий, в длинном тулупе, шапка-ушанка, в руке не фонарь. Ружье. Двуствольное. Обрез. Короткое. Хищное. Ченцов обошел зимовье. Остановился у задней стены. Посветил фонарем. Второй рукой, значит, обрез перехватил одной. Свет скользнул по стене, по крыше. Ченцов что-то прикидывал. Стены — бревно. Пулей не пробить. Дверь — толстая, на засове. Окно — маленькое, не пролезть. Лобовая атака бессмысленна.
И тогда Сергей понял. Не сразу. Сначала почувствовал запах, а потом увидел. Ченцов достал из кармана тулупа бутылку, стеклянную, открутил крышку, плеснул на стену. Бензин. Он собирался их поджечь. Сергей не думал. Он вышиб плечом боковую стенку сеней. Старые доски, подгнившие, они разлетелись с первого удара, и он вывалился в снег. Ченцов обернулся. Фонарь ударил Сергею в глаза. Сергей бросил топорик не в голову, в руку. Лезвие сверкнуло в луче фонаря. Ченцов отшатнулся. Топорик чиркнул по тулупу и воткнулся в бревно стены. Но бутылка выпала. Ченцов поднял обрез. Грохот. Оглушительный, физический удар звука. Но стрелял не Ченцов. Стрелял Матвей. Из окна. Ствол ИЖ-18 высунулся в выбитое стекло, и заряд картечи ударил в снег у ног Ченцова. Предупреждение. Или промах, в темноте не разберешь.
Ченцов отпрыгнул за угол. Сергей бросился в пролом, обратно в сени. Схватил Лену.
— Бежим. Сейчас!
Матвей уже был у двери. Ружье перезаряжено. Лыжи на плече. Мешок за спиной. Он двигался так, будто готовился к этому одиннадцать лет. Может, так и было. Они вышли через пролом в сенях, с другой стороны от Ченцова. Матвей первый, Сергей последний, Лена между ними. Матвей бросил лыжи на снег, встал, оттолкнулся. Лена бежала, в Вериних валенках проваливаясь, задыхаясь, но бежала. Сергей подхватил ее под руку и потащил. За спиной крик, Ченцовский голос, яростный, потом выстрел. Обрез. Картечь хлестнула по веткам над их головами, сбила снег с елей. Второй выстрел. Мимо. Лес принял их. Темный, густой, равнодушный. Ели сомкнулись стеной. Ченцов стрелял вслепую. Обрез на таком расстоянии через деревья ночью не оружие. Он — шум.
Они шли. Матвей впереди, на лыжах, прокладывая след, Сергей сзади, помогая Лене. Она не жаловалась, ни звука, только дыхание, частое, хриплое, и хруст снега. Через час Матвей остановился, прислушался. Тишина. Ни мотора, ни шагов, ни голоса. Ченцов отстал. Или ждал, или шел другим путем.
— Он не дурак, — сказал Матвей. — Ночью по тайге не пойдет. Вернется к машине. Поедет в объезд. Попробует перехватить на метеостанции.
— Он знает про станцию?
— Все знают про станцию. Но дороги туда нет, только пешком или на лыжах. А он городской, жирный, тайгу знает только по зимнику, вглубь не сунется.
Они шли до рассвета. Рассвет пришел поздно, серый, блеклый, будто нехотя. Небо чуть посветлело, и тайга из черной стала белой. Снег, снег, снег. И деревья бесконечные. Метеостанцию они нашли к полудню. Деревянный домик на сваях, антенна на крыше, покосившаяся, но целая. Дверь заколочена. Матвей выбил ее прикладом. Внутри холод, пыль и мерзлое оборудование. Стол, стул, журнал наблюдений, раскрытый на странице от 2019 года. И рация. Старая «Ангара-1». Матвей сел за нее, щелкнул тумблером. Ничего. Питания не было. Сергей нашел аккумулятор под столом, разряженный, мертвый. Матвей молча вышел. Вернулся через десять минут с проводами из своего мешка и двумя батареями от фонарей. Сел на пол. Начал паять соединение ножом, зачищая контакты, скручивая провода. Руки двигались уверенно. Он знал, что делает.
Двадцать минут. Тридцать. Сергей стоял у окна и смотрел на тайгу. Лена сидела в углу, прижав колени к груди, и молчала. Рация щелкнула, зашипела и ожила. Матвей взял микрофон, нажал тангенту.
— Всем, кто слышит, метеостанция Юрманская! Нужна помощь! Срочно! Ответьте!
Шум, треск, тишина. Матвей повторил. Раз, два, три. На четвертый сквозь помехи голос. Далекий, искаженный, но живой. Женский.
— Юрманская, это Березово, диспетчер, слышу вас. Что у вас?
Матвей посмотрел на Сергея, Сергей посмотрел на Лену. Лена встала, подошла к рации, взяла микрофон и заговорила. Спокойно, четко. Как человек, который четыре месяца ждал этой секунды. Она назвала свое полное имя. Назвала имена Кати и Дины. Назвала адрес дома Ченцова в Тальниках. Назвала имена Толяна и Мишки. Назвала все. Даты, факты, детали. Все, что помнила. Все, что знала. Голос не дрожал. Ни разу.
Вертолет из Ханты-Мансийска прилетел через четыре часа. С ним — трое полицейских из окружного управления и следователь. Не местный, не из Березова. Из округа. Ченцова взяли в Тальниках на следующий день. Он не бежал. Он сидел в своем доме за высоким забором и ждал. Был уверен, что все обойдется, как обходилось одиннадцать лет. Как обходилось всегда. Не обошлось. Катю и Дину нашли в подвале, живых. Три дня спустя их посадили в вертолет. Катя плакала, Дина нет. Дина стояла на площадке, смотрела на тайгу, на белое бесконечное пространство и улыбалась. Впервые за восемь месяцев.
Сергей давал показания двое суток. Потом ему пожали руку, посадили на вертолет и отправили в Кемерово. Он летел и думал о том, что плюшевого медведя для Аленки так и не купил. Потом подумал: ладно, купит, время есть. Матвей уехать отказался. Следователь предлагал, настаивал, почти уговорил. Матвей выслушал, покачал головой, встал на лыжи и ушел обратно в тайгу. Одиннадцать лет — это не срок. Это жизнь. Его жизнь. Единственная, которая у него осталась.
Но весной, когда сошел снег, Сергей вернулся. Приехал на попутке до Березова, оттуда на моторке вверх по реке, потом пешком, двадцать километров по раскисшей тайге. Нашел зимовье. Дверь была открыта. Матвей сидел на крыльце, строгал ножом деревянную ложку. Увидел Сергея, не удивился.
— Чай будешь? — спросил он.
— Буду, — сказал Сергей.
Они пили чай на крыльце и молчали. Тайга звенела птицами, ручей шумел, солнце стояло высоко и грело по-настоящему, по-летнему. А в кармане у Сергея лежало письмо. От Лены. Короткое, в четыре строчки. Она написала, что вернулась в Пермь, что мать идет на поправку, что Катя и Дина живы, лечатся. И что каждый вечер, ложась спать, она вспоминает звук мотора «Урала», который развернулся в темноте и поехал прочь от Тальников. Прочь от страха. В неизвестность. Ради нее. Ради незнакомого человека, которого не надо было спасать.
Сергей прочитал письмо Матвею вслух. Матвей слушал, потом кивнул и продолжил строгать ложку. Ему не нужны были слова. Ему хватало того, что Вера, если она видит откуда-то, наконец, увидела, что он не сдался. Что он все-таки встал, когда это было нужно, когда это имело значение.