Малуша крепко зажмурилась, стараясь перетерпеть приступ внезапной боли. Пара мгновений – и все прошло. Молодая травница открыла глаза и попыталась выровнять дыхание.
- Отпустило, кажись… авось, и обойдется…
К бане явно кто-то приближался: Малуша услыхала торопливые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге появился заспанный Третьяк. Он недовольно крякнул, увидав жену с растрепанными волосами, но полностью одетую и запыхавшуюся.
- Ты пошто тут? – бросил он. – Вовсе разум растеряла? Ночь на дворе!
Малуша остановила на нем мутный взор и проговорила:
- Не спалось мне, Третьяк… пошла я на двор – воздуха свежего глотнуть.
- А в бане чего позабыла? Я пробудился, гляжу – тебя нету. Баба Светана сказывает, живот у тебя скрутило. Ждал, ждал – не дождался! Пошел проверить, все ли ладно! Мыслил, худо тебе стало али повалилась где, не дай Бог! За дите тревожусь. А ты – в бане!
- Я… я посидеть в тепле зашла, травами подышать…
- Врешь, поди! – Третьяк с сомнением оглядел растрепанные косы жены.
- Пошто мне врать?
Малуша стиснула зубы, чуя приближение нового приступа боли. Третьяк кинул взор на ступку с толченым снадобьем:
- А это чего еще?
- Это так… я давеча тут позабыла…
- Не по нраву мне все это! – нахмурился он и схватил жену за подбородок всей пятерней. – Коли здорова ты, ступай в избу да спать ложись! Неча по ночам от мужа бегать!
Взор Малуши еще больше помутнел, и Третьяка вдруг осенило:
- Уж не колдовством ли ты тут промышляешь?! Пошто в бане за́ полночь сидишь? Снадобья, травы разложила… взгляд-то у тебя экий бесноватый!
- Не мели чепуху… худо мне… дышать тяжко… - процедила Малуша сквозь зубы.
- Худо? А мне думается, врешь ты все! Жалобишь нарочно, дабы воли больше я тебе дал! Не бывать этому, услыхала?!
- Третьяк…
- Молчи! Доколе мне это все терпеть?! Пошто дома тебе не сидится? Я желаю всякую ночь спать спокойно, а тебе надлежит при муже быть! Уразумела? Эка хитро́ вы с бабой Светаной придумали: то в лес бегать от меня тайком, то среди ночи в баню шастать! А в баню-то добрые люди разве сунутся в эдакое время? То-то и оно, что нет! А она еще и во всем тебе потакает! Ну ничего… ничего… я вам покажу, кто в доме хозяин и кого слушаться надлежит!
- Бабушку не тронь… она тут и вовсе не при чем…
- Не при чем! – вскричал Третьяк, яростно сверкнув взглядом. – Будет вам ужо святую простоту из себя корчить! Мыслили, по-своему все устроите, а мужик в доме – аки пес привратный, избу токмо сторожить станет?! Как бы не так! Ты, Малуша, замуж за меня пошла, потому изволь делать так, как я тебе накажу! Отныне после вечери изба заперта будет, и никто ужо сюда не сунется! Довольно терпеть! Народу токмо дозволь – и среди ночи являться за снадобьями станут! А вы и рады-радехоньки языками почесать! Все, довольно! Днем станешь с травами своими вошкаться, а ночью не смей из горницы шагу ступить!
- Уймись, Третьяк…
- Перечить мне вздумала?!
Он замахнулся было на Малушу, но опомнился, скользнув взглядом по ее округлому животу.
- Я тебя научу уму-разуму! О дитя нашем вовсе не мыслишь?! В ночную пору покой ему надобен!
Травница внезапно согнулась пополам и отрывисто проговорила:
- В избу… отведи меня…
- Чего? – нахмурился Третьяк.
- К бабе Светане… схватило, никак… дите наружу просится…
Кабы Малуша не спа́ла с лица, он не поверил бы ей, но тут – пришлось. Подхватив жену под руки, Третьяк повел ее в дом.
Старуха, завидев на пороге их обоих, переполошилась не на шутку.
- Ох-ти! – всплеснула она руками. – Стряслось чего?
- Пора пришла… бабушка… - отрывисто отвечала Малуша.
Травница, бросив свое дело, поднялась на ноги, сколь могла быстро, и наказала Третьяку:
- Подсоби ей улечься! Одежу снять надобно: пущай в одной рубахе останется. Ох… Господь милосердный… воды, воды надобно! Чистых полотенец…
- Так нешто ко времени все это?! – вскричал Третьяк. – Нешто рожать станет?!
- Ко времени али нет – Господу лучше ведомо, - бросила бабка Светана. – Делай, что сказываю!
- Дык… раньше сроку-то!
- И что ж с того? Ох-х… Боже праведный, спаси и сохрани… дай мне сил управиться, дабы ладно все совершилось!
Травница засуетилась по горнице, а Третьяк, уложив Малушу, вопросил:
- Не сходить ли мне за бабкой Томилой?
- Пошто это? – обернулась на него старуха.
- Дык… повитуха она!
- Сами управимся! Лишние глаза нам не надобны.
- А сдюжишь, баба Светана? – с сомнением глянул на нее Третьяк. – Ты сама, вона, едва по горнице ползаешь! Авось, с Томилой-то скорее дело пойдет!
- Я, сынок, всякого на своем веку нагляделась, сама все ведаю. Не раз меня звали подсобить, когда бабы наши рожали. Бывало, что и Томила сама не могла управиться, а травы мои да заговоры свое дело делали! Малушу я никому, окромя себя самой, не доверю! И не вздумай покамест никому трепаться о том, что у нас тут творится, иначе тяжко ей разродиться будет! Уразумел? По обычаю о том до поры до времени молчать надобно.
- Уразумел, - буркнул Третьяк. – Да токмо в толк не возьму, пошто ее эдак рано прихватило!
Малуша, тяжело и отрывисто дыша, бросила на него с лавки укоризненный взгляд:
- Кабы… не бранился ты на меня… авось… и не прихватило бы!
Бабка Светана уперла руки в бока и покачала головой:
- Бранился? Ах вот оно как! Третьяк, нешто я тебе не сказывала, дабы усмирил ты норов свой, покуда жена дитя не народит?! Ох, Господь милосердный! Ну что теперича с тобой поделаешь…
- Да я-то тут причем?! – возмутился тот. – Пробудился среди ночи, гляжу – жены нету! Пошел искать, а она – в бане сидит! Поглядела на меня, будто полоумная, мутным взором, и что я мог помыслить? Разве не грех в эдаком месте за́ полночь-то сиживать? Токмо ежели обряды какие темные проводить!
- Чего ты мелешь… – сквозь зубы прорычала с лавки Малуша. – Пошто напраслину… на меня… возводишь?
- Мы еще об этом потолкуем! – побагровел Третьяк. – Али не прав я?! Разве с травами надобно посреди ночи вошкаться, а?! Чего молвишь, баба Светана?
- Молвлю, что довольно! – строго проговорила та. – Ступай за водой! Нам до нее нынче нужда большая… и вот еще чего: ежели желаешь, дабы с дитем все ладно было, язык за зубами держи! Сами мы тут управимся…
Не говоря ни слова, Третьяк взял ведерки и вышел вон. Бабка Светана подожгла на пламени лучины толстый пучок сушеных трав и, позволив ему обгореть едва ли наполовину, потушила огонь. Травы задымили, и вскоре едкий запах защекотал ноздри и горло Малуши. Она невольно закашлялась.
- Потерпи, потерпи малость, девонька! – уговаривала бабка Светана. – Сейчас разойдется дым-то, сейчас легче дышать станет…
Старуха принялась окуривать горницу, ковыляя из одного угла в другой. От пучка в воздухе тянулся след сизого пахучего дыма.
- Сейчас, сейчас, милая… сейчас, девонька… дым горькой травы* да златоцвета* воздух вокруг очистит, силы тебе придаст…
Торопливо шепча слова заговора, старуха обошла избу и приблизилась к внучке, совершая и над ней обрядовые взмахи травяным веником. И впрямь, вскоре Малуша почуяла, будто дышать ей стало легче, а боль перестала пугать.
- Так-то, милая… так-то… вот и славно… - бормотала бабка Светана, суетясь вокруг нее, - а теперь огляжу-ка я тебя…
В это мгновение дверь отворилась, и в горницу ввалился Третьяк с полными ведерками воды.
- Еще нести? – вопросил он, сверкнув взглядом. – Чего это ты тут эдакий чад развела, баба Светана? Разве Малуше оно не навредит?
- Не навредит! – отозвалась старуха. – Огонь в печи разведи да ставь воду греться! А после ступай баню истопи: она нам вскоре понадобится.
- Добро…
Что творилось тогда в голове Третьяка, впору было токмо догадываться. Он молча пыхтел, то и дело кидая взгляды на задернутую занавеску, но сунуться на ту половину избы не смел. Ведал, что не пустит баба Светана: мужчинам находиться в доме в эдаких случаях и вовсе не следовало. Потому, закончив возиться возле печки, Третьяк отправился на двор выполнять наказ травницы.
Оставшись наедине с внучкой, старуха облегченно вздохнула. Она поглядела на Малушу: на лбу у той выступила испарина. Бабка Светана положила на лоб роженице холщовый мешочек, смоченный в теплой воде.
- Вот… то травы особые измельченные… запах их тебя успокоит, страхи разгонит…
- Драголюб** чую…
- И не токмо он… выдыхай, как я тебе сказывала! Вот так… все ладно будет, не пужайся! – бормотала бабка Светана, ощупывая Малушу.
- Бабушка! Скоро ли?
- Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается! – усмехнулась старуха. – Обожди: сейчас я отвар для тебя изготовлю особый…
- Каков? – стиснула зубы Малуша.
- После все расскажу, после! Твоя забота, девонька, дышать глубоко, ровно, да о добром исходе мыслить. Потерпеть малость надобно, прежде чем дитя на свет явится. Раненько еще… раненько…
Состряпав отвар, травница напоила им внучку, и на некоторое время та притихла, но вскоре встрепенулась с еще большей силой:
- Бабушка! Никак, началось! Нету мочи…
Старуха приковыляла к ней и, оглядев, кивнула:
- А вот теперича и впрямь – пора! Ну, милая, дай Бог нам все ладно справить!
И бабка Светана, прошептав молитву, принялась за дело…
Когда Третьяк натаскал воды в баню и истопил ее, уж светать начало. Он, снедаемый тревогой, уселся на ступени крыльца, и потекли для него долгие мгновения ожидания…
Селение потихоньку просыпалось; зарождался новый день. С первыми лучами восходящего солнца дверь избы тихонько скрипнула, и на крыльцо выглянула уставшая бабка Светана. Сделав знак рукой, она подозвала зятя:
- Ну, ступай теперича… сын у тебя: здоровый, крепкий богатырь…
- Еремей! – просиял было Третьяк и вскочил на ноги, но вмиг нахмурился: - Все ли с ним ладно? Ведь раньше сроку народился.
- Все ладно! – закивала травница. – Слава Господу: здоровое дите Он вам послал! Чудо, не иначе…
- Уверовать трудно! У Вешняка-то со Златой покамест…
- Ну, мало ли, чего у Вешняка! – махнула рукой бабка Светана. – А Малуша, стало быть, понесла с первой же ночи! Сказывала я тебе, что всякое случается… ну, запросился ваш сын раньше сроку на свет Божий – что с того? Главное, оберегать его нынче надобно, чужих к нему не подпускать! Да и Малуше твоя забота лишней не станет. Ты уж помягче с ней будь, поласковей! Уморилась девка за ночь, из сил выбилась! Ей теперича подремать надобно…
- Угу…
- Ну, идем в избу!
Третьяк сыскал Малушу на их широкой лежанке – измученную, простоволосую, но тщательно умытую и переодетую в чистую нательную рубаху. Она бережно прижимала к груди младенца, завернутого в расшитое покрывало. Губы молодой травницы были тронуты легкой улыбкой, и на мгновение Третьяк почуял укол ревности, ведь на него жена никогда не взирала с подобной нежностью.
Тут же устыдившись своих чувств, он перехватил взгляд Малуши и невольно остолбенел – настолько прекрасным, глубоким и загадочным был ее уставший взор. Малуша глянула на него так, словно в минувшую ночь сумела познать всю мудрость человеческого бытия. Свет материнской любви излучали ее блестящие серые глаза. Никогда прежде Третьяк не видал свою жену таковой.
Он шагнул к лежанке и проговорил, указав взглядом на дитя:
- Вот он каков, сын наш… махонький эдакий! И не разберу черты-то…
- Мал он покамест, - тихо отозвалась Малуша, блаженно вздохнув. – Зыбку*** подвесить надобно…
- Сделаю, - пообещал Третьяк. – Худо тебе, али как?
- Ужо отпустило… заради эдакого счастья и потерпеть не грех…
- А он-то… Еремей… наверняка ли здоров?
Малуша кивнула, и в это мгновение дитя зашевелилось у нее на руках, издав нечленораздельный звук.
- Плачет он?
- Ш-ш-ш… - молодая травница укачала сына, и тот сызнова смолк.
- Я вот чего… мыслил… - буркнул Третьяк, глядя в пол. – Ты это… не держи зла, что повздорили мы… не желал я худого…
Малуша кивнула ему и шепотом проговорила:
- Теперь неважно это все… вот о ком мыслить надобно!
И она уткнулась носом в макушку сына. Третьяк замялся на месте:
- Баба Светана сказывает, подремать тебе надобно… а еще запретила народ сюда допускать! Ну, за это спокойна будь: на сотню шагов никого не подпущу, покамест и ты, и дитя не окрепнете…
Малуша подняла на него взгляд и уголки ее губ тронула улыбка, но глядела она будто сквозь него – куда-то в бревенчатую стену. На мгновение Третьяк перепужался, не помутился ли разум у его жены.
- Еремей… - задумчиво прошептала молодая мать, - радость моя…
- Про меня токмо не позабудь, - буркнул Третьяк. – Я-то тоже тебе не чужой: муж, как-никак!
Но Малуша будто не услыхала его. В каком-то странном оцепенении она молвила:
- Кликни бабушку сюда! Мне с нею потолковать надобно…
- Добро… а я пойду за баней пригляжу покамест…
И Третьяк вышел на двор. Душевный восторг сменился в нем невнятной досадой.
Бабка Светана, охая, возилась на дворе по хозяйству. Завидев Третьяка, она всплеснула руками и подковыляла ближе.
- Ну, сынок? Повидал дите-то?
- Повидал, - бросил Третьяк. – Дюже мал он покамест, не разобрать ничего толком. Ты мне вот что молви: все ли с Малушей-то ладно? Сама не своя она будто бы.
- Это она от радости великой! – успокоила его старуха. – Намучилась, бедная, всю ночь без сна!
- Тебя она кличет.
- Ох-ти! – всполошилась травница. – Сейчас, сейчас, моя милая! Доковыляю… Третьяк, я козу-то подоила, вот, молоко в дом снесу, да соберу тебе на стол потрапезничать. Поди баню проведай да ступай кашу есть!
- Благодарствую… к братьям я сходить мыслил: весть им радостную принести!
- К братьям? – будто бы испужалась бабка Светана. – Дык… рано еще, поспеешь!
- Да ужо вся деревня, вона, на ногах! Куды выжидать… за работу приниматься пора…
- Нам бы, сынок, покамест язык придержать за зубами. Раньше сроку ведь дите народилось: кабы чего не вышло!
- Чего выйдет-то?
- Ну… всякое бывает! Это я тебе как травница сказываю. Мал сын ваш покамест, потому защита ему от дурного глаза надобна. Пущай не сразу о нем все проведают! Повременить бы малость. Своим сродникам, так и быть, молви, а народ не грех и без пищи для сплетен оставить…
- Дык… каковы сплетни-то?
- А разные, Третьяк! Иные бабы-то дюже остры на язык… ступай, проведай баню! Я пойду на стол собирать…
И бабка Светана, взяв в руки кринку с молоком, поковыляла в избу.
_________________________________
*Горькая трава – одно из народных названий полыни, златоцвет – он же бессмертник. На Руси считалось, что окуривание рожениц этими травами очищает воздух, облегчает дыхание во время процесса, оберегает от воздействия злых сил (прим. авт.)
**Драголюб – так на Руси называли мяту (прим. авт.)
***Зыбка – люлька на Руси (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 40. Еремей)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true