Когда я впервые узнала, что потомки Маяковского десятилетиями воевали с Лили Брик за право распоряжаться его архивом, мне стало не по себе. Стихи, которые поэт писал кровью, после его смерти превратились в предмет юридических тяжб.
Русская поэзия XX века оставила нам не только великие строки. Она оставила запутанные клубки наследственных споров, и некоторые из них тянутся до сих пор. Дети от разных браков, бывшие жёны, сёстры, возлюбленные: все в какой-то момент заявили свои права. Кто-то спорил за рукописи. Кто-то за деньги. А кто-то просто за право считаться «настоящим наследником».
Почему так вышло? Чтобы разобраться, придётся заглянуть в историю авторского права. А она в России была, мягко говоря, своеобразной.
В дореволюционной России авторское право существовало с 1828 года, когда Николай I утвердил «Положение о правах сочинителей». Наследники получали контроль над произведениями на 50 лет после смерти автора. Система работала понятно, пусть и не идеально.
После 1917 года всё рухнуло. Большевики национализировали произведения умерших авторов. Декрет 1918 года позволял государству объявить любое сочинение «достоянием республики». Наследники теряли контроль по щелчку пальцев.
Потом правила менялись не раз: срок охраны авторских прав то сокращался до 15 лет, то снова рос. Я заметила закономерность. Чем крупнее поэт, тем активнее государство вмешивалось в судьбу его наследия. И тем яростнее потом спорили родственники между собой.
К 1990-м, когда Россия перешла к рыночной экономике, литературные архивы вдруг обрели реальную коммерческую ценность. Издательства готовы были платить за эксклюзивные права на публикацию. Появились экранизации, музеи, мерчандайзинг. И тут обнаружилось, что у великих поэтов по несколько линий наследников, каждая из которых претендует на главную роль.
Самая драматичная история связана с Владимиром Маяковским.
14 апреля 1930 года поэт застрелился в своей комнате на Лубянке. Ему было 36. После него остались мать Александра Алексеевна, сёстры Людмила и Ольга, а ещё Лили Брик. Та самая муза, которой посвящены строки «Лиличка! Вместо письма».
Была и четвёртая фигура, о которой в Советском Союзе молчали. В 1926 году в Нью-Йорке у Маяковского родилась дочь от Элли Джонс. Девочку назвали Хелен-Патрисия. Она выросла в Америке и взяла фамилию Томпсон.
По закону наследницами были мать и сёстры. Они получили право на литературное наследие. Но Лили Брик имела другие планы.
В 1935 году она написала письмо Сталину. Жаловалась, что Маяковского забывают, перестают издавать, а его квартиру хотят расселить. Сталин наложил знаменитую резолюцию: «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи». Одна строчка вождя перевернула всё.
Как вы думаете, что произошло дальше?
Маяковского начали издавать миллионными тиражами. Его имя превратилось в государственный бренд. Станции метро, площади, улицы по всей стране. А Лили Брик получила контроль над литературным наследием поэта, оттеснив его сестёр.
Людмила и Ольга Маяковские считали Брик манипуляторшей, которая использовала их брата при жизни и продолжала эксплуатировать его имя после смерти. Конфликт вышел далеко за рамки юридического спора. Это была война двух версий Маяковского: семейной и «бриковской».
Лили Брик умерла в 1978 году. Спор не кончился. Архив, который она контролировала, перешёл к людям из её ближайшего окружения. Потомки сестёр Маяковского продолжили борьбу за своё право на наследие. А Патрисия Томпсон из Нью-Йорка до последних лет жизни добивалась признания. Она повторяла в интервью: «Я его дочь, и у меня есть на это право».
Три линии наследников. Три версии того, кем был Маяковский. И ни одна сторона не собиралась уступать.
Не менее запутанная ситуация сложилась вокруг Владимира Высоцкого.
Формально он не поэт в академическом смысле. Но его тексты давно признаны поэзией, а споры вокруг его наследства стали одними из самых громких в российской практике.
Высоцкий умер 25 июля 1980 года. После него остались мать Нина Максимовна, отец Семён Владимирович, два сына от второго брака с Людмилой Абрамовой, Аркадий и Никита, и третья жена, французская актриса Марина Влади.
Конфликт начался почти сразу. Марина Влади увезла часть архива во Францию. Мать и сыновья считали, что она не имела на это права. Влади отвечала, что Высоцкий сам передал ей эти материалы. Начались годы обвинений.
Меня удивил масштаб проблемы. Высоцкий при жизни почти не публиковался официально. Его стихи и песни расходились на магнитофонных катушках, через самиздат. Это была параллельная культура, существовавшая вне издательской системы. Кому принадлежат права на запись, сделанную на чьей-то кухне? Кто владеет песней, которую поэт спел для друзей и не оставил ни одной бумажной копии?
Юридически это был хаос.
В 1990-е годы сыновья Высоцкого, особенно Никита, взяли управление наследием отца на себя. Никита возглавил Музей Высоцкого на Таганке. Но споры о правах на конкретные записи и тексты не утихали годами. Издатели выпускали сборники, не согласовывая их с наследниками. Частные коллекционеры владели уникальными фонограммами. Кому платить роялти за песню, которая никогда не была формально записана на студии?
Вот что поражает больше всего: даже когда формально всё решено, эмоциональный конфликт никуда не девается. Каждая сторона уверена, что именно она хранит «настоящего» Высоцкого. А остальные его предают.
Борис Пастернак внёс в эту коллекцию свой особый случай.
У него было две семьи. Сын Евгений от первого брака с Евгенией Лурье. Сын Леонид от второго, с Зинаидой Нейгауз. И ещё Ольга Ивинская, возлюбленная последних лет. Та самая женщина, чьи черты он вложил в образ Лары из «Доктора Живаго».
Когда Пастернак получил Нобелевскую премию по литературе в 1958 году, он был вынужден от неё отказаться. Советская власть давила. Травля в прессе, исключение из Союза писателей, угрозы высылки. Деньги премии так и не были вручены при его жизни.
Поэт умер в 1960 году. А что стало с Ольгой Ивинской?
Её арестовали. Во второй раз. Первый арест был ещё в 1949 году, тогда она провела четыре года в лагере. Теперь обвинили в «контрабанде валюты»: речь тут о гонорарах за «Доктора Живаго», изданного за рубежом. По сути, её наказывали за связь с Пастернаком и за роман, который партия не могла ему простить.
Литературное наследство получили сыновья. Евгений Борисович стал главным хранителем архива и издателем собрания сочинений отца. Леонид тоже участвовал в управлении наследием. А потомки Ивинской были убеждены, что их бабушку несправедливо вычеркнули из истории.
В 1989 году Нобелевскую медаль передали Евгению Борисовичу. Справедливость вроде бы восторжествовала. Но моральный клубок вокруг наследства Пастернака так и остался нераспутанным.
Что если бы Пастернак оставил подробное завещание? Скорее всего, советская система всё равно поступила бы по-своему. Завещания поэтов плохо работают, когда государство решает, кто прав.
Сергей Есенин, пожалуй, побил рекорды по количеству линий потомков.
За 30 лет жизни он успел жениться трижды и оставить детей от четырёх женщин. Юрий родился от гражданского брака с Анной Изрядновой. Его расстреляли в 1937 году, ему было 23 года. Татьяна и Константин появились, когда тот был с Зинаидой Райх, что потом стала женой Мейерхольда и тоже погибла при трагических обстоятельствах. Александр Есенин-Вольпин родился от поэтессы Надежды Вольпин.
У каждой ветви было своё понимание «настоящего» Есенина. Татьяна Сергеевна стала журналисткой и всю жизнь занималась наследием отца. Александр эмигрировал в Америку, прославился как математик и правозащитник. Он умер в 2016 году, в возрасте 91 года, так и не найдя общего языка с другими ветвями семьи.
Кстати, даже вопрос о причинах смерти Есенина раскалывал наследников. Одни принимали версию самоубийства. Другие настаивали, что поэта убили, и требовали пересмотра дела. Этот спор добавлял масла в огонь и без того непростых семейных отношений.
А ведь для Есенина 70-летний срок авторского права давно истёк. Его стихи теперь общественное достояние. Но наследники всё равно спорят. Потому что дело давно не в деньгах. Дело в памяти.
Почему все эти конфликты не утихают десятилетиями?
Первая причина: юридическая. Российское законодательство защищает авторские права в течение 70 лет после смерти автора. Для Маяковского и Есенина срок давно истёк. Для Пастернака он заканчивается около 2030 года. Для Высоцкого действует до 2050-го. Пока права живы, контроль над наследием приносит реальные деньги: роялти от изданий, лицензии на экранизации, введение текстов в рекламу и кино.
Вторая причина: эмоциональная. Наследники спорят не только о деньгах. Они спорят о том, каким был поэт «на самом деле». Жена хочет одного образа. Дети от другого брака помнят отца иначе. Возлюбленная уверена, что только она знала настоящего человека за стихами. Каждый защищает свою версию правды, и уступки здесь почти невозможны.
А третья: институциональная. В советское время государство само решало, как управлять наследием поэтов. Наследники могли быть отстранены одним решением чиновника. Когда государственный контроль ослаб, образовался вакуум. И в этот вакуум хлынули все обиды, которые копились десятилетиями.
Я много думала об этом. Здесь нет «правых» и «виноватых» в чистом виде. Есть люди, которые по-настоящему любили поэта. И каждый выражал эту любовь по-своему.
Подобные конфликты случаются не только в России.
Внук Джеймса Джойса, Стивен, десятилетиями контролировал каждую цитату из произведений деда и угрожал судом биографам. Дети Мартина Лютера Кинга разделились на два лагеря и судились за контроль над архивом отца. А сын Набокова, Дмитрий, тридцать лет мучился с просьбой отца уничтожить незаконченный роман, а потом всё-таки опубликовал его в 2009 году.
Но в русском контексте есть особенность. Советская система создала условия, которых больше нигде не было: идеологическое давление, репрессии против родственников, государственный контроль над литературным наследием. Всё это деформировало нормальные семейные отношения и породило конфликты, которые в другой стране просто не возникли бы.
Думали когда-нибудь, почему именно в России наследственные споры поэтов приобретают такой размах? Потому что здесь поэт никогда не был просто автором. Он был символом. Его имя принадлежало не только семье, но и народу, и государству. И когда государство отступало, за символ начинали бороться все остальные.
Поэт при жизни принадлежит себе. После смерти он становится общим достоянием в широчайшем смысле: его стихи читают миллионы, его образ трактуют по-разному. Но юридически наследие ещё долго остаётся в руках конкретных людей. И эти люди далеко не всегда могут договориться.
Я иногда представляю, что сказали бы сами поэты, увидев эти тяжбы. Маяковский, наверное, написал бы едкую сатиру. Высоцкий хрипло спел бы песню, от которой стало бы стыдно всем участникам процесса. Есенин, может быть, просто махнул бы рукой.
Стихи остаются. Их читают без зависимости от того, кто выиграл очередной суд. Судебные споры, при всей их драматичности, со временем забываются. А строчки нет. И в этом, наверное, главное утешение для тех, кто любит поэзию больше, чем юриспруденцию.