Алексей не побежал за ней. Не потому, что не хотел, а потому, что не смог — тело будто налилось свинцом, а ноги приросли к песку. Он стоял и смотрел туда, где только что был силуэт, где ещё колыхались сомкнувшиеся лианы, и слушал, как джунгли заглатывают звук её шагов — мягкий, почти невесомый, как поступь крупной кошки.
Ступня в его руке была ещё тёплой.
Он опустил её на песок, отступил на шаг и вдруг понял, что у него нет ни страха, ни отвращения. Только странное, липкое любопытство — как у ребёнка, который нашёл в лесу чужую игрушку и не может оторвать глаз, даже понимая, что игрушка эта проклятая.
В хижину он вернулся на рассвете. Глеб уже сидел у потухшего костра и точил тесак о плоский камень — вжик, вжик, вжик, монотонно, как маятник. При виде Алексея он поднял голову, и на секунду их взгляды скрестились — холодно, безлико, как у двух дуэлянтов, которые ещё не выбрали оружие, но уже знают, что стрелять придётся.
— Гулял, штурман? — спросил Глеб. Голос был ровный, почти дружелюбный, но пальцы на рукояти тесака побелели.
— Не спалось, — ответил Алексей и сел на корточки у ручья, спиной к боцману. Сердце всё ещё колотилось где-то у горла, руки тряслись, но он не позволял себе показывать слабость. — Пойду воды наберу. Митрич проснётся — скажи, пусть проверит вчерашнее мясо. Коза, похоже, была больная.
— Она была голодная, — отозвался Глеб. — Как и мы. Еда — не лекарство, штурман. Еда — это топливо.
Алексей не ответил. Он наклонился к ручью, зачерпнул пригоршню воды, выпил — и чуть не поперхнулся, потому что в отражении, чуть сбоку от своего лица, увидел другое. Мутное, расплывчатое, но отчётливое — женское лицо со шрамом в виде месяца.
Он резко обернулся. Никого. Только утренний туман над водой и далёкий крик какой-то птицы — жалобный, почти человеческий.
— Ты что, штурман? — донёсся голос Глеба. — Чертей видишь?
— Нет, — солгал Алексей. — Показалось.
Он поднялся и пошёл обратно к костру, чувствуя спиной чей-то взгляд — тяжёлый, изучающий, совсем не похожий на глебовский. Взгляд, который проникал под кожу, вчитывался в позвонки, пересчитывал рёбра, определял место, куда лучше всего ударить ножом.
Но когда он оглянулся, над ручьём кружила только белая бабочка.
***
День тянулся медленно, как патока.
Митрич сварил похлёбку из остатков козьего мяса и каких-то кореньев, от которых рот наполнялся горечью, зато живот переставал урчать. Фома не ел — он сидел на берегу, уткнувшись взглядом в море, и перебирал чётки.
— Корабль ищет, — шепнул Коля Алексею, когда они вдвоём чистили рыбу (мелкую, костлявую, но всё же рыбу, пойманную мальчишкой на самодельную удочку). — Говорит, Господь пошлёт нам парус. Только надо верить.
— А ты веришь?
Коля пожал плечами:
— Я верю в то, что вижу. А я вижу, штурман, что вы вчера ночью ходили в лес. И видели там что-то.
Алексей резко поднял голову. Мальчик смотрел на него спокойно, без вызова, но и без страха — так смотрят старики, которые уже всё поняли про эту жизнь и не ждут от неё подарков.
— Ты следил за мной?
— Не спалось, — повторил Коля его собственное вчерашнее оправдание. — Я и раньше её слышал. Ещё до того, как вы проснулись. Она приходила каждый раз, когда кто-то из нас оставался один.
— И что она делала?
— Ничего. Стояла и смотрела. А потом оставляла подарки.
Коля разжал кулак. На его грязной, исцарапанной ладони лежал маленький амулет — вырезанная из чёрного дерева фигурка женщины с распростёртыми крыльями. Глаза у фигурки были инкрустированы мелкими зелёными камушками, похожими на слёзы.
— Когда она это оставила? — шёпотом спросил Алексей, беря амулет. Дерево было тёплым, будто его только что вынули из человеческой руки.
— В первую ночь. Я проснулся, а он лежал у меня на груди. — Коля помолчал. — Я хотел вам сказать, но побоялся. Глеб его заберёт. А Глебу такие вещи нельзя давать.
Алексей вернул амулет. Мальчик спрятал его за пазуху, нащупал на груди, успокоился.
— Она не кажется злой, — добавил Коля. — Просто чужой. Как океан. Океан ведь не злой, правда? Он просто… делает своё дело.
Алексей хотел ответить, но в этот момент над лагерем разнёсся звук — резкий, пронзительный, похожий на крик ягуара, только выше тоном. Коля побледнел. Митрич выронил миску. Фома сполз с камня на колени и забормотал молитвы.
Глеб вскочил с тесаком в руке, повернулся к лесу, оскалился.
— Иди сюда, — прорычал он в темноту. — Иди, сука, я тебя быстро научу,как людей пугать.
Крик повторился — ближе, на этот раз отчётливо человеческий. И затем из-за деревьев, не спеша, не прячась, вышли они.
***
Их было четверо. Все — женщины.
Первая — высокая, чернокожая, с головой, выбритой наголо, и кольцом в носу размером с теннисный мяч. В руках — копьё с наконечником из обсидиана, такого же чёрного, как утренний нож. Вторая — белая, рыжая, с веснушками до самого лба, в платье из грубой ткани, когда-то бывшем богатым. Третья — почти девочка, лет пятнадцати, с холодными серыми глазами и целым арсеналом метательных ножей на поясе.
А четвёртая… четвёртая была той, кого Алексей уже видел.
Она шла впереди, хотя остальные держались чуть позади, не обгоняя, не заступая за невидимую черту. На ней была мужская рубашка — грязная, рваная на плечах, с закатанными до локтей рукавами. На ногах — ничего. Волосы — тёмные, с проседью, распущенные по плечам. Лицо — красивое в уродстве: острые скулы, тонкие губы, припухшие веки. И шрам — от виска до подбородка, тонкий, аккуратный, как хирургический разрез, в форме молодого месяца.
Она улыбнулась Алексею. Только ему. И в этой улыбке не было ничего дружеского.
— Бросай нож, — сказала она Глебу. Голос — низкий, чуть хрипловатый, спокойный. — Он тебе не поможет.
— Ах ты, мразь, — выдохнул Глеб, делая шаг вперёд. — Я сейчас твоих баб…
Он не договорил. Белая, рыжая, даже не моргнув, метнула что-то из-за пояса — короткое, блестящее в лучах утреннего солнца. Глеб вскрикнул, покачнулся. Нож — кухонный, добротной закалки — торчал из его правого плеча, аккурат между сухожилиями.
Тесак выпал из разжавшейся руки. Глеб упал на колени, схватился за рану, зашипел.
— В следующий раз, — сказала чернокожая женщина с каким-то даже уважением в голосе, — я целюсь в шею.
— Тише, Эбой, — сказала предводительница. — Не пугай гостей раньше времени. — Она перевела взгляд на Алексея, и этот взгляд был долгим, изучающим, как при осмотре лошади перед покупкой. — А ты, штурман, молодец.Даже не вскочил. Ты либо умнее их, либо просто медленнее. Что из двух?
— Я знаю, кто вы, — сказал Алексей, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вы та, кто живёт в джунглях. Вы оставляете подарки по ночам. И вы знали, что мы придём.
Женщина со шрамом наклонила голову набок, как любопытная птица.
— Знала, — подтвердила она. — Я вообще много чего знаю. Например, что ваша коза была не больная. Её отравили. Мои девочки, — она кивнула на спутниц, — положили в неё корень касситы. Он не убивает сразу. Просто делает мясо… мягче.
— Зачем? — выдохнул Митрич, который сидел на песке, прижав руки к груди, как испуганный заяц.
— Чтобы вы скорее проголодались, — просто ответила женщина. — Голодные люди быстрее теряют человеческое. Я хотела посмотреть, как быстро вы начнёте жрать друг друга. Оказалось — очень быстро. Сегодня утром, когда ты, — она ткнула пальцем в Глеба, — ходил к ручью и смотрел на спящего штурмана, ты уже прикидывал, сколько в нём съедобного веса. Я угадала?
Глеб молчал. Но его молчание было громче любых слов.
Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он повернулся к боцману — тот сидел на коленях, сжимая плечо, и в его глазах не было ничего, кроме голого, животного стыда. Не за замысел — за то, что его раскрыли.
— Я сейчас уйду, — сказала женщина, делая шаг назад. — Но я вернусь через три дня. Вы будете ещё голоднее. Вы будете ещё злее. И вы начнёте убивать. Вопрос только — кто станет первой жертвой.
Она посмотрела на Колю. Мальчик замер, но не отступил.
— Он не даст вас в обиду, — она кивнула на Алексея. — Или даст. Посмотрим. А теперь — спите спокойно. Лес вас услышит, если будете кричать слишком громко.
Она развернулась и пошла в джунгли. Три женщины — чернокожая Эбой, рыжая и девочка — двинулись за ней, бесшумно, как тени. Листья сомкнулись за их спинами, и через минуту лагерь снова принадлежал только им — голодным, перепуганным, брошенным на произвол судьбы.
— Бог мой, — прошептал Митрич. — С нами говорит сатана.
— Нет, — сказал Алексей, глядя туда, где скрылась женщина со шрамом. — Я знаю её имя. Это Айрис. — Он посмотрел на Глеба, на его раненое плечо, на тесак в пыли. — И она права. Мы выживем только в том случае, если перестанем быть людьми. Вопрос в том, кто готов заплатить эту цену первым.
Глеб усмехнулся через силу, выдёргивая нож из плеча. Кровь хлынула ручьём, но он даже не поморщился.
— Я, — сказал он. — Всегда я.
***
Три дня, которые дала Айрис, превратились в три круга ада.
Первый круг — голод. Он пришёл не как резкая боль, а как медленное, въедливое высасывание жизни из каждой клетки. К концу первого дня козлятина кончилась, рыба перестала клевать, а коренья, которые Митрич варил в котелке, пахли землёй и не насыщали. Алексей ловил себя на том, что смотрит на руку — свою собственную, смуглую, жилистую — и думает, сколько на ней мяса. Потом отводил взгляд и ненавидел себя за эту мысль.
Второй круг — безумие. Фома перестал есть вообще. Он лежал в тени хижины, глядя в потолок, и шептал. Иногда по-русски, иногда на латыни, иногда на языке, которого никто из них не знал. Перевёрнутый крест въелся ему в грудь, оставив тёмный, похожий на синяк, след. Митрич плакал по ночам — тихо, по-бабьи, подвывая в кулак. Коля замкнулся и перестал разговаривать даже с Алексеем. Он только сидел на берегу и смотрел на море, перебирая в кармане амулет — чёрную женщину с зелёными глазами-слезами.
Третий круг — Глеб.
Раненое плечо воспалилось. Вокруг раны расползлась багровая опухоль, горячая на ощупь, и от боцмана запахло — тяжёлым, сладковатым запахом гниющей плоти. Алексей промывал рану морской водой, прикладывал жёваные листья каких-то растений (Митрич божился, что они тянут гной), но ничего не помогало. Глеб гнил заживо.
И чем больше он гнил, тем страшнее становился его взгляд.
— Штурман, — позвал он на исходе второго дня. Голос сел, превратился в шипение. — Подойди.
Алексей подошёл, стараясь не вдыхать носом. Глеб лежал на спине, прикрыв глаза ладонью от солнца. Другая рука — здоровая — покоилась на рукояти тесака.
— Убей меня, — сказал Глеб.
Алексей замер.
— Ты бредишь.
— Нет. — Боцман открыл глаза. В них не было боли, не было страха. Только расчёт. — Я умираю. Долго. Медленно. Каждый час — хуже. Ты не сможешь меня тащить, если придётся уходить. А придётся. Та баба… Айрис… она не просто так дала нам три дня. Она хочет, чтобы мы сожрали друг друга. И начнут с меня, потому что я уже всё равно не жилец.
— Никто никого не будет…
— Заткнись, штурман. — Глеб сел, поморщился, но продолжил, чеканя каждое слово: — Ты умный. Но ты чистенький. Ты не знаешь, что такое голод по-настоящему. А я знаю. Я в двадцать первом в Кронштадте видел, как люди детей ели. Своих. — Он откашлялся, сплюнул кровянистую мокроту. — Так вот, если не убьёшь меня ты — это сделают Фома с Митричем, когда я сдохну. Но сначала они отрежут кусок, пока я ещё живой. Потому что тёплое мясо — оно лучше. Сочнее.
Алексей почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Я не стану тебя убивать.
— Тогда сделай хоть это, — Глеб сунул ему в руку тесак. Рукоять была липкой от пота и крови. — Обещай, что когда я умру, ты не дашь меня сожрать. Сожжёшь. Или похоронишь в земле. Но не дашь.
— Обещаю, — сказал Алексей, потому что это было единственное, что он мог сейчас сказать.
Глеб кивнул, откинулся на песок и закрыл глаза.
— Дурак ты, штурман. Хороший штурман. Жалко, что ты этого не переживёшь.
***
На третью ночь Айрис вернулась.
Она пришла одна — без Эбой, без рыжей, без девочки с ножами. Сделала три шага из темноты и остановилась на границе света, отбрасываемого костром. В руке — обсидиановый нож. На плече — связка сушёных трав, от которых пахло кровью и мёдом.
— Твой боцман умер, — сказала она вместо приветствия.
Алексей поднял голову. Он сидел у тела Глеба уже час, с тех пор как тот перестал дышать. Глаза боцмана остались открытыми — стеклянными, немигающими, обращёнными в небо, где начинало разгораться созвездие Южного Креста.
— Откуда ты знаешь? — глухо спросил он.
— Я всё знаю, что происходит на моём острове, — ответила Айрис. Она шагнула ближе, и теперь Алексей мог разглядеть её лицо. Шрам блестел в свете костра, как мокрая нить. Глаза — чёрные, бездонные, с красноватым ободком вокруг зрачка — смотрели не на тело Глеба, а на Алексея. — Вопрос в том, что ты теперь с ним сделаешь.
— Похороню.
— У тебя нет лопаты. Песок здесь рыхлый — через час его раскопают крабы. А через два — твои же люди. — Айрис кивнула в сторону хижины, где, прижавшись друг к другу, сидели Митрич, Фома и Коля. Никто из них не спал. И взгляды их были устремлены не на Айрис, а на тело Глеба. — Они уже прицениваются, штурман. Ты не видишь? Митрич смотрит на бёдра — там мяса больше всего. Фома — на грудь, он всё ищет сердце, ему ритуал нужен. А мальчик… мальчик смотрит на руки. Потому что боится. Но он тоже посмотрит, когда станет совсем невмоготу.
— Замолчи, — сказал Алексей. Он встал, заслоняя собой тело Глеба. — Замолчи или я…
— Или что? — Айрис усмехнулась. — Убьёшь меня? Тем же тесаком, который держит мёртвый боцман? — Она покачала головой. — Не надо. Я пришла не за этим.
Она села на корточки напротив него — так, что их лица оказались на одном уровне — и вдруг без всякого перехода спросила:
— Ты знаешь, почему этот остров называют Островом смерти?
— Гвиана. Плантации. Жара. Болезни.
— Это всё чушь. — Айрис говорила тихо, почти ласково. — Его так назвали португальцы, когда пришли в первый раз. У них пропало два корабля. Не разбились, не утонули. Просто исчезли. А через месяц другой корабль нашёл на берегу их шлюпки. Пустые. Со следами зубов на вёслах. — Она помолчала. — Здесь всегда было что-то. Что-то, что заставляло людей превращаться в зверей. Я не знаю, болезнь это, проклятие или просто… правда о нас, которую джунгли высасывают наружу. Но я знаю, что только одна вещь помогает это пережить.
— И что же?
— Власть, — ответила Айрис. — Абсолютная. Когда ты боишься не волков, а того, что сам можешь стать волком, — ты уже мёртв. А когда ты становишься тем, кто решает, кому быть волком, а кому — жертвой, — ты выживаешь.
Она протянула руку и коснулась его щеки. Пальцы были шершавыми, в мелких шрамах, но от них исходило тепло — живое, почти человеческое.
— Ты не такой, как Глеб, — сказала она. — Он был животным с самого начала. Просто прятался. А ты… ты настоящий. Ты выбираешь остаться человеком, даже когда это глупо. Мне это нравится.
— Ты хочешь, чтобы я стал таким же, как ты? — спросил Алексей. Голос его сел, потому что горло перехватило — от страха, от голода, от её близости.
— Нет. — Айрис убрала руку, встала. — Я хочу, чтобы ты остался собой. Но жил в моём мире. Это возможно? Я не знаю. Никто не пробовал. Все мои мужчины… — она запнулась на секунду, и в этом зазоре Алексей вдруг увидел не королеву джунглей, а женщину — уставшую, злую, одну. — Все они становились чудовищами. Или я их такими делала. А может, такими они и были с самого начала. — Она посмотрела на него почти с вызовом. — Может, и ты такой. Просто ещё не знаешь.
В хижине кто-то застонал — Фома, наверное. Костер провалился, осыпался углями. Тело Глеба лежало между ними, уже начавшее коченеть.
— Я приду завтра, — сказала Айрис, отступая в темноту. — Ты сделаешь выбор. Если захочешь остаться со мной — ты будешь жить. Если нет… — Она не договорила. Не надо было.
Она ушла так же бесшумно, как пришла. Алексей остался один посреди лагеря — с мёртвым боцманом, голодными живыми и женщиной, которая только что предложила ему продать душу за миску горячей похлёбки и право не бояться темноты.
Он опустился на песок, обхватил голову руками.
И заплакал . Тихо, беззвучно, как плачут только очень одинокие люди.
***
На рассвете Митрич разбудил его.
— Штурман, — сказал кок, и в его голосе не было ничего человеческого. Только животная, подленькая надежда. — Штурман, Глеб-то уже окоченел. Мясо-то пропадает. Мы бы хоть кусочек… по-божески… с молитвой…
Алексей поднял голову. Глаза его были красными, осунувшееся лицо — старше на десять лет. Он посмотрел на Митрича, потом на Фому, который стоял чуть поодаль с перевёрнутым крестом в руке, потом на Колю — мальчик сидел на берегу, спиной ко всем, и смотрел в море.
— Нет, — сказал Алексей. — Я обещал ему похоронить.
— Да ты что, штурман! — взвился Митрич. — Ты посмотри на нас! Мы ж через два дня сдохнем! А она, эта твоя Айрис, она ж не кормить нас пришла! Ей нужны рабы! Или мясо! Мы же для неё — всё равно что скот!
— Я сказал — нет.
Алексей встал, взял тело Глеба под мышки и потащил его в сторону леса, где накануне приметил углубление между корнями старого баньяна. Тащить было тяжело — тело казалось свинцовым, земля уходила из-под ног, голод пульсировал в висках.
Митрич и Фома не помогали. Они стояли у костра и смотрели на него с ненавистью — чистой, пряной, как запах разложения.
Только Коля оторвался от моря и подошёл.
— Помогу, штурман.
Вдвоём они дотащили Глеба до баньяна, вырыли руками неглубокую яму, засыпали листьями и землёй. Ни креста, ни молитвы — каждый из них уже потерял Бога там, на рифах, когда захлебывался солёной водой и видел, как тонут товарищи.
— Ты правильно сделал, — тихо сказал Коля, когда они возвращались. — Если бы мы его съели — мы бы уже никогда не стали прежними.
— Мы уже не стали прежними, — ответил Алексей. — Ещё тогда, когда проснулись на этом берегу.
Он оглянулся на лес — тёмный, влажный, дышащий, живой. Где-то там, в глубине, ждала Айрис.
И где-то там, ещё глубже, ждал сам остров — голодный, как они, и такой же терпеливый.
***
Она пришла на закате, как и обещала.
На этот раз не одна. С ней были Эбой — высокая чернокожая женщина с бритой головой, которую Айрис называла своей правой рукой, — и та самая молчаливая девочка с серыми глазами и поясом, утыканным ножами. Её звали Тисса. Судя по тому, как она держалась — чуть впереди Эбой, но всегда на шаг позади Айрис, — девочка была не стражей, скорее… вещью. Любимой, острой, смертельно опасной вещью.
— Собрались, — констатировала Айрис, окидывая взглядом лагерь. Митрич сидел у потухшего костра, поджав колени к подбородку. Фома стоял на коленях, прижимая перевёрнутый крест ко лбу. Коля застыл у входа в хижину с корабельной кошкой в руке. Алексей — посередине, между ними и женщинами из джунглей, как между жизнью и смертью.
— Мы не собрались, — ответил он. — Мы просто не умерли. Пока.
— Это уже достижение, — усмехнулась Айрис. Она хлопнула в ладоши, и Эбой с Тиссой опустили на землю две плетёные корзины. Из первой пахло мясом — жареным, пряным, таким, от которого у Алексея закружилась голова и намок рот. Из второй — фруктами. Спелыми, сочными, с тяжелым медовым ароматом. — Ешьте. Не всё сразу, иначе лопнете.
Митрич не заставил себя ждать. Он бросился к корзине с мясом, как собака на привязи, схватил жирный кусок, похожий на свиную грудинку, и впился зубами, не жуя глотая — просто рвал, чавкал, мычал от наслаждения. Фома подполз на коленях, взял мясо дрожащими руками, перекрестился и начал есть — медленно, благоговейно, как причастие.
Коля не двигался. Смотрел на корзину, на мясо, на Алексея — и молчал.
— Мальчик умнее, — заметила Айрис. — Он понимает, что даром ничего не даётся.
— Что ты хочешь взамен? — спросил Алексей, хотя уже знал ответ.
Айрис подошла к нему вплотную, так близко, что он почувствовал запах её тела — не пота, а чего-то среднего: дыма, травы, крови и ещё чего-то, отчего внутри разгорался странный, неуместный огонь.
— Я уже сказала. Ты войдёшь в мою семью. Станешь моим мужем. Не рабом, не пленником. Мужем. — Она взяла его за подбородок, повернула лицо к свету. — У тебя хорошие глаза, штурман. Чистые. Мне надоело смотреть на мутные. — Она отпустила его, отошла на шаг. — Но сначала — доказательство.
— Какое?
Айрис кивнула в сторону Митрича и Фомы. Те уже умяли половину корзины и теперь сидели, сытые, облизывая жирные пальцы, с выражением блаженного отупения на лицах.
— Этих двоих ты должен оставить мне.
— Зачем?
— Затем, что они тебе больше не нужны. — Голос Айрис стал жёстче, в нём прорезались металлические нотки, которых Алексей раньше не слышал. — Тот, кто однажды попробовал человечину, уже не может быть нормальным. А эти двое, — она ткнула пальцем сначала в Митрича, потом в Фому, — попробовали. Не сейчас. Раньше. Ещё на второй день, когда ты ходил в южную бухту.
Алексей обернулся. Митрич замер, перестав жевать. Глаза его расширились, на лбу выступила испарина.
— Штурман, это неправда! Я… я клянусь…
— Клянёшься? — усмехнулась Айрис. — А чем? Чем ты, богобоязненный кок, клянёшься, если на второй день после крушения ты и твой молитвенник, — кивок в сторону Фомы, — нашли тело того юнги, которого прибило к камням? Того, с распоротым животом, помнишь, штурман? Его птицы клевали.
Коля побледнел так, что веснушки стали чёрными.
— Я не…
— Ты спал, мальчик, — мягче сказала Айрис. — Ты спал, а они проснулись. Потому что они почуяли запах. Трупный. Он для таких, как они, слаще любых духов.
Алексей посмотрел на Митрича. Тот молчал, глядя в землю. Его окровавленные руки тряслись. Потом перевёл взгляд на Фому. Тот улыбался — широко, безумно, показывая чёрные от копоти зубы.
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, — забормотал Фома, — аминь. Плоть даёт силу. Кровь даёт жизнь. И кто ест Мою Плоть и пьёт Мою Кровь, тот будет жить во Мне, и Я в нём…
— Он не Христа цитирует, — тихо сказала Айрис, наблюдая за реакцией Алексея. — Он цитирует мессу. Но вставляет вместо Господа… не важно. Главное, что ты теперь знаешь.
Алексей знал. Он знал это с самого начала, с той минуты, когда Митрич сказал, что мясо в хижине — пекари. Кок не мог ошибиться. Он был профи, он нюхал мясо двадцать лет. Он знал, что это человечина. И он всё равно её жарил. И ел.
— Что ты с ними сделаешь? — спросил Алексей.
— То, что они заслуживают, — ответила Айрис. — Эбой?
Чернокожая женщина шагнула вперёд. В руках у неё появилась верёвка — грубая, пеньковая, с узлами через каждые полфута. Тисса бесшумно обошла лагерь с другой стороны, замыкая кольцо.
— Нет! — закричал Митрич, вскакивая, спотыкаясь о корзину, падая. — Нет, пожалуйста! Штурман! Штурман, заступись! Мы же свои! Мы команда!
— Команда, — горько повторил Алексей. — Команда, которая ест своих мёртвых мальчишек.
— Он всё равно был мёртв! — взвизгнул Митрич, пятясь к лесу. — Он не чувствовал! А мы бы без него все подохли! Господь послал нам плоть! Господь благословил!
Фома встал, раскинув руки, как распятый. Лицо его сияло.
— Она послала нас, — сказал он, глядя на Айрис. — Она, королева этого острова. Она — наш путь. Наша дверь в новую жизнь.
— Очень странная теология, — заметила Айрис почти весело. — Но я принимаю. Эбой, бери этого, — она кивнула на Фому. — Он хотя бы интересный. А второго… второго можно с собой не тащить.
Чернокожая женщина молниеносным движением накинула верёвку на шею Фомы и затянула узел. Фома даже не сопротивлялся — он улыбался, глядя на Айрис, как пёс на хозяйку.
Митрич побежал.
Он пробежал три шага до кромки леса, споткнулся о корень и упал лицом в гнилые листья. Айрис даже не пошевелилась. Она смотрела на Алексея.
— Твой кок сейчас умрёт, — сказала она. — Не от моей руки, нет. Джунгли сами его возьмут. Тут в трёхстах шагах начинаются топи. Кишат пираньями и угрями. У него нет шанса. — Она помолчала. — Но ты можешь его спасти. Вернуть. Сказать, что он твой человек, что ты за него отвечаешь. И тогда я не трону ни его, ни Фому. Они останутся с тобой, ты построишь плот и уплывёшь. Все вместе. Дружной командой каннибалов. Хочешь?
Алексей смотрел в лес, где уже скрылся Митрич. Где-то там, во тьме, раздался всплеск — короткий, мокрый, и затем отчаянный, переходящий в визг крик. Крик продолжался секунд десять, потом оборвался.
Наступила тишина. Только сверчки стрекотали, как ни в чём не бывало.
— Поздно, — констатировала Айрис. — Лес не ждёт, пока люди решат. — Она посмотрела на Фому. Эбой держала его на верёвке, как козла на бойне. — Этого возьмём. Работник. Будет молиться на меня — авось пригодится.
— А я? — спросил Алексей. Голос его был пустым, как колодец, из которого вычерпали всю воду.
— А ты выбираешь, — сказала Айрис. — Иди за мной — станешь моим мужем, первым мужчиной за много лет, кто будет спать в моей постели не как раб, а как хозяин. Останься здесь — умрёшь через неделю от голода или от своих же друзей, которые успели вкусить человеческой плоти и теперь не остановятся. — Она шагнула к нему, взяла за руку, положила его ладонь себе на грудь — туда, где билось сердце. — Я не злая, штурман. Я просто честная. Честнее вашего мира, который делает вид, что люди — не звери. А они звери. И ты тоже. Просто ты очень хорошо это прячешь.
Она убрала его руку, повернулась и пошла в джунгли. Эбой с Фомой на верёвке двинулись следом. Тисса замыкала шествие, бесшумная, как тень, и только перед тем, как скрыться в лианах, она обернулась и посмотрела на Колю.
Мальчик стоял у хижины. Лицо его было белым, как песок под ногами.
Девочка с серыми глазами улыбнулась ему — одними губами, не показав зубов — и исчезла.
Алексей остался один в опустевшем лагере. С потухшим костром. С опрокинутой корзиной, из которой в песок высыпались остатки мяса — уже не пахнувшего, не манящего.
Коля подошёл к нему и молча встал рядом.
— Не ходи за ней, штурман, — тихо сказал мальчик. — Пожалуйста. Ты станешь таким же, как они.
Алексей посмотрел на корзину. На мясо. На пустой лес, где только что скрылась Айрис.
— Я уже стал, Коля. Просто не хотел себе в этом признаваться.
Он пошёл в джунгли, не оборачиваясь.
За спиной осталось море, шхуна «Св. Мария», капитан с переломанной спиной, Глеб, Митрич и тот мальчик-юнга, которого склевали птицы.
Впереди был остров. Остров капитанской дочери.
***
Через два часа Алексей нагнал их у подножия старого баньяна, в корнях которого горел костёр. Айрис сидела на пне, и смотрела на него без удивления.
— Я знала, что ты придёшь, — сказала она. — Ты слишком умный для того, чтобы умирать. И слишком живучий, чтобы сдохнуть по-глупому.
— У меня условие, — сказал Алексей. Он тяжело дышал, ноги дрожали от голода и перехода, но голос был твёрдым. — Мальчик. Коля. Он будет жить при тебе не как раб. Как мой воспитанник. Ты не тронешь его. Никогда.
Айрис долго смотрела на него — так долго, что в костре прогорели три полена.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Мальчик останется. Но он будет жить по моим законам. Ты научишь его. Сам.
— Научу.
Она встала, подошла к нему, взяла за подбородок — так же, как час назад у лагеря, но теперь в её прикосновении не было игры. Было что-то похожее на… уважение? Желание? Отчаяние?
— Поцелуй меня, — приказала она. — Не как пленницу. Как жену.
Алексей замер на секунду. Потом наклонился и поцеловал её.
Губы Айрис пахли дымом, мятой и чем-то сладким, что он не мог определить. Она ответила на поцелуй — жёстко, жадно, как голодная, как будто ждала этого много лет.
А когда они оторвались друг от друга, в глазах её стояли слёзы.
— Ты первый, — сказала она шёпотом. — Кто поцеловал меня по своей воле. За двадцать лет. Первый.
Алексей не знал, что на это ответить. Он вообще перестал понимать, где кончается игра и начинается правда. Но он держал её за плечи, чувствуя, как дрожит её тело — это сильное, шрамированное, жившее в джунглях тело королевы.
Где-то в ночи закричала обезьяна, и Тисса, девочка с ножами, засмеялась — тихо, серебряно, как колокольчик на могиле.
Алексей закрыл глаза и попытался вспомнить, как выглядит Псков.
Не вспомнил.
Продолжение следует ...