Глеб стоял на коленях посреди ванной в три часа ночи и тёр межплиточные швы специальной щёткой. Я знаю это, потому что стены в нашей хрущёвке пропускают всё. И храп, и ссоры, и скрежет щётки по кафелю.
Три месяца назад мой сосед не отличал хлорку от белизны. Посуду мыл, когда заканчивались чистые тарелки. А пылесос стоял в коридоре как памятник нереализованным намерениям.
Как тридцатидвухлетний программист, живущий на доставке и в квартире с запахом вчерашней пиццы, превратился в человека, который драит пол зубной щёткой? Он мне рассказал сам. За чаем. Когда всё уже закончилось.
Костя, лучший друг Глеба, заходил каждую пятницу. Я иногда слышала их разговоры через стену, а когда потом Глеб пересказывал мне всю историю, воспроизвёл диалоги почти дословно. Память у программистов на такие вещи хорошая.
– Ты живёшь как после эвакуации, – сказал Костя, переступая через одинокий кроссовок в коридоре. Без пары.
– Это организованный хаос. Я знаю, где что лежит.
– Где второй кроссовок?
Глеб промолчал.
– Плохой пример. Но синюю футболку найду за десять секунд.
– Ту, которая на люстре?
На кухне Костя отодвинул две коробки от пиццы и поставил пакет с пивом на единственный свободный угол стола. На подоконнике засох кактус. Раковина была полная, и из неё тянуло чем-то кислым, застоявшимся.
– Тебе тридцать два, – Костя открыл бутылку. – Зарабатываешь нормально. Почему живёшь как студент?
– Мне комфортно. Я не жду гостей.
– Никого не ждёшь полтора года. С тех пор как Лена ушла.
– Лена не из-за квартиры.
– Она ушла, потому что нашла на кровати чипсы. Во второй раз.
– Ей не понравился вкус?
– Ей не понравилось, что ты ешь лёжа, Глеб. И что крошки в пододеяльнике.
Спорить бессмысленно. Костя говорил правду, но правота друга ничего не меняла. Зачем вытирать пыль, которую никто не видит? Зачем мыть полы, если по ним ходишь только ты?
Мой муж, кстати, рассуждает примерно так же. Только я рядом, и поэтому полы у нас всё-таки моются. А Глебу напоминать было некому.
Так продолжалось до апреля.
Вероника появилась на дне рождения общего знакомого. Глеб заметил её сразу, и я его понимаю: высокая, со светлыми волосами до лопаток, цвета тёплой пшеницы. Она постоянно убирала их за ухо, быстро и привычно, а от неё пахло ванильным шампунем так, что чувствовалось за метр.
– Ты программист? А что конкретно делаешь?
– Бэкенд. Серверная часть приложений.
– Это когда нажимаешь кнопку и что-то происходит?
– Когда нажимаешь кнопку и ничего не происходит. А потом я чиню, чтобы происходило.
Засмеялась. Негромко, но по-настоящему. И что-то сдвинулось у Глеба за рёбрами, в том месте, где обычно пусто.
Обменялись номерами. Переписывались до двух ночи. Через три дня сходили в кино. А через неделю она написала: «Можно к тебе? Посмотрим что-нибудь».
Ладони стали мокрыми. Перед глазами встали кружки с окаменевшим кофе, стопки одежды на диване, кроссовок без пары.
«Давай завтра? Сегодня маленький ремонт».
Тем вечером Глеб совершил то, что потом называл «первой уборкой». Выбросил четырнадцать пустых коробок. Вымыл посуду. Пропылесосил. Протёр стол. Кружку с зелёным организмом выкинул, потому что мыть было страшнее, чем купить новую. И нашёл второй кроссовок под ванной.
Вероника пришла, повесила куртку на крючок, прошла в комнату. Огляделась. Села на диван.
– Уютно. Для холостяка даже чисто.
– Стараюсь, – ответил Глеб и сам удивился, что это правда.
– А пахнет чем?
– Средством для пола. Яблочное.
– Ох ты. Даже средство с запахом. Мой бывший мыл полы просто водой. Из-под крана.
– Зачем тогда мыть?
– Вот и я так думала!
Они засмеялись, и Глеб подумал, что, может, уборка того стоила. Хотя бы ради этого смеха на его диване.
Тамара появилась через две недели. И да, Глеб не планировал встречаться с двумя одновременно. Он не коллекционер романов. Просто так получилось, и я знаю, как глупо это звучит.
Она работала в книжном на Покровке. Глеб зашёл за подарком для мамы и проторчал два часа, потому что Тамара знала про каждую книгу на полке что-нибудь неожиданное.
Другая совсем. Ниже Вероники, с тёмным каре и карими глазами, которые просвечивали собеседника насквозь. Говорила мало, но каждое слово попадало в цель.
– Маме подарок? – спросила она, когда Глеб третий раз прошёл мимо стеллажа.
– Ага. Она любит такое... жизненное.
– Жизненное, это размыто. Плачет над книгами или злится?
– Плачет.
– Тогда вот, – сняла с полки серый томик. – Пусть на ночь не читает. Заснуть не сможет.
Через три дня он вернулся. Без повода.
– Мама прочитала? – Тамара чуть подняла бровь.
– Нет. Сам. Не мог оторваться.
– Предупреждала.
– Ещё что-нибудь порекомендуешь?
– Зависит от того, зачем пришёл. За книгой или за разговором.
Глеб почувствовал жар на скулах.
– За разговором.
– Заканчиваю через час. Напротив кофейня.
– Буду ждать.
В кофейне пахло молотым кофе и корицей. Тамара пришла в лёгкой куртке, села напротив, заказала зелёный чай и посмотрела на него тем самым взглядом, от которого хотелось одновременно рассказать всё и спрятаться.
– Значит, программист, – она обхватила чашку ладонями. – Интересно. Вы, программисты, привыкли к порядку? К системам?
– К багам. Вечным багам.
– Это честно, – она чуть улыбнулась. – Баги, по крайней мере, можно починить.
– В отличие от?
– От людей.
Начали встречаться. И Глеб оказался в ситуации, которую раньше видел только в плохом кино.
Осознание пришло в обычный четверг. Глеб проснулся, потянулся и увидел на подушке длинный золотистый волос. Вероникин. Она уехала два часа назад, чмокнула в щёку и оставила после себя запах ванили.
Сам по себе волос не проблема. Проблема в том, что вечером приходила Тамара.
Сел. Встал. Снова сел. Взял волос двумя пальцами и посмотрел на просвет. Светлый на тёмной наволочке виден за два метра. А Тамара замечает всё.
Позвонил Косте.
– У меня проблема.
– Кроссовок?
– Нет. Две девушки.
Пауза. Долгая.
– Ты? Две?
– Не надо так удивляться.
– Полтора года отшельник, а тут сразу. Как вообще?
– Не важно как. Важно другое. Одна блондинка, другая брюнетка.
– И?
– Светлый волос на подушке. Вечером Тамара с тёмными.
– О-о-о.
– Вот тебе и «о».
– Понимаешь, что тебе теперь придётся убираться?
– Понимаю.
– Нет, Глеб. Ты не понимаешь. По-настоящему. Волосы везде. Подушка, полотенце, диван, ванная, одежда. Блондинка с длинными?
– До лопаток.
– Тебе конец.
– Мне нужна помощь, а не некролог.
– Помощь? Сменить бельё. Протереть ванную, зеркала. Проверить одежду роликом. Знаешь, ролик для одежды? Липкий?
– Нет.
– Боже мой. В хозяйственном магазине, Глеб. Иди прямо сейчас. И купи тряпку из микрофибры.
– Что такое микрофибра?
– Ты безнадёжен.
Но Глеб был не безнадёжен. В тот четверг он впервые сменил бельё посреди недели. Протёр ванную. Проверил диван, кресло, полотенца. Когда вечером Тамара села рядом и положила голову ему на плечо, он мог дышать.
Почти.
Потому что утром на диване лежал тёмный короткий волос. И через два дня приходила Вероника.
Вот так всё и началось.
В мае я столкнулась с Глебом на лестнице. Он нёс пакет из хозяйственного: три чистящих средства, губки, микрофибровые тряпки, что-то в жёлтой бутылке с японскими иероглифами.
– Генеральная уборка?
– Профилактическая, – ответил он с таким лицом, будто речь шла о хирургической операции.
Если бы я тогда знала.
За месяц квартира пережила трансформацию, которой позавидовал бы любой блогер с рубрикой «до и после». Глеб не просто убирался. Он изучал вопрос.
Первую неделю смотрел видео. Оказалось, целый мир людей снимает, как правильно мыть полы. Женщина с двумя миллионами подписчиков сорок минут объясняла разницу между щелочными и кислотными средствами. Глеб завёл отдельную закладку «Уборка» в браузере и пересматривал ролики по два раза.
– Ты знал, – спросил он Костю в субботу утром, – что нельзя мешать хлорку с уксусом?
– Все знают.
– Я не знал! Токсичный газ!
– Тебе тридцать два.
– И тридцать два года я этого не знал. А ещё, микрофибра. Помнишь, ты говорил?
– Ну?
– Она собирает пыль на молекулярном уровне!
– На молекулярном.
– На молекулярном, Костя! Я серьёзно!
– Слышу.
– А меламиновые губки? Знаешь?
– Нет.
– Стирают ВСЁ. Следы от маркера, ржавчину, пятна от кофе. Мочишь и трёшь. Волшебство.
– Ты звучишь как моя тёща.
– Твоя тёща мудрая женщина.
– Я кладу трубку.
– Подожди! Ещё про паровой очиститель расскажу!
– Кладу.
– Он убивает девяносто девять процентов бактерий!
– Положил.
Костя потом рассказывал мне, что в ту субботу Глеб перезвонил ещё трижды. Специальные щётки для швов. Средство для стёкол без разводов. Робот-пылесос с функцией влажной уборки.
Ролик для одежды стал главным оружием. Глеб проходил им по дивану, креслу, покрывалу, шторам. Перед каждым визитом ритуально прокатывал квартиру, собирая волосы и пылинки. Использованные липкие листы не бросал в ведро, а сразу нёс на помойку. Мало ли.
Робота-пылесоса он назвал Борисом.
– Ты назвал пылесос? – Костя уставился на круглый аппарат, жужжащий под столом.
– Он каждый день убирает квартиру. Заслужил.
– Ты больной.
– Я организованный.
– Ты организованный больной. Это худший вид.
Вероника пришла в конце мая и замерла в дверях.
– Ты ремонт сделал?
– Нет. Убрался.
– Глеб. Пол блестит.
– Средство с воском. Немецкое.
Прошла в ванную. Глеб замер в коридоре, прислушался.
– У тебя полотенца по цветам развешаны?!
– Так удобнее.
– А шампуни? В ряд? По высоте?
– Чтобы легче доставать.
– Я начинаю думать, что ты идеальный мужчина.
– Стараюсь.
Вышла из ванной, обняла его, уткнулась носом в шею.
– Пахнешь хорошо. Что за одеколон?
– Новый. Нравится?
– Очень. Свежий такой.
Глеб мысленно пометил: вторник, четверг, суббота, одеколон номер один. Среда, пятница, номер два. Не перепутать.
И пошёл проверять, убрал ли заколку Тамары из-за тумбочки. Убрал. Заколка лежала в коробке на верхней полке шкафа, подписанной «Разное». Там хранилось всё, что оставляла одна и не должна была видеть другая. Резинки для волос. Серёжка. Блокнот в кожаной обложке. Бальзам для губ. Книга с закладкой на сто двадцатой странице.
Система работала.
В июне уровень чистоты, по выражению Кости, стал «клиническим».
– Ты купил ультрафиолетовый фонарик, – он стоял посреди сияющей кухни. – Объясни.
– Показывает органические пятна, невидимые глазу.
– Ты звучишь как маньяк из сериала.
– Я звучу как ответственный человек.
– Ответственный не встречается с двумя.
Глеб промолчал.
– Ещё ты по-разному пахнешь, – Костя сел на стул. – К одной идёшь, один гель для душа. К другой, другой.
– Зачем отслеживаешь?
– Наблюдаю. Лучший спектакль за пять лет моей жизни.
Расписание превратилось в военную операцию. Вероника по вторникам, четвергам, субботам. Тамара по средам, пятницам, через воскресенье. Понедельник: генеральная уборка.
Перед каждым визитом чек-лист. Полотенце сменить (голубое для Вероники, серое для Тамары). Ванную проверить. Диван прокатать роликом. Проветрить от духов. Коробку «Разное» на антресоль. Одеколон, нужный комплект.
– На уборку тратишь больше, чем на работу, – заметил Костя.
– Примерно столько же.
– Это не утешает.
– У меня гугл-таблица. С формулами. Расход средств, график стирки, периодичность замены губок.
– Таблица?!
– Удобно.
– Моя жена бы тебя расцеловала. Но только за таблицу. За остальное убила бы.
Знаете, что казалось мне в этой истории самым абсурдным? Глеб реально стал экспертом. Мог полчаса рассуждать о разнице между шваброй с отжимом и обычной. Знал составы чистящих гелей наизусть. Выписал из Японии средство для зеркал, которое не оставляет разводов. И, кажется, начал получать от процесса удовольствие.
– Мне нравится, когда чисто, – признался он Косте в конце июня. – Нормально это?
– Нет. Ты убираешься, чтобы скрыть двух женщин друг от друга.
– Я про процесс. Не причину.
– О. Поздравляю. Ты открыл то, что все знают с детства.
– Лучше поздно.
– Спорно. Но ладно.
Первый серьёзный инцидент случился в начале июля.
Вероника забыла шёлковый шарф. Бледно-розовый, с мелкими цветочками. Глеб нашёл его на спинке стула и положил в коробку «Разное».
Вечером Тамара потянулась за пледом на ту же полку (она мёрзла всегда, даже летом), и коробка качнулась.
Глеб метнулся к шкафу. Ударился бедром об угол стола.
– Я достану! Неудобно там!
– Чего подпрыгнул?
– Рефлекс. Не хочу, чтобы на голову упало.
– Заботливый, – сказала она спокойно.
Ночью лежал без сна. Если бы коробка упала? Шарф, серёжки, блокнот, бальзам, книга. Целая коллекция вещей, ни одна из которых не Тамарина. На следующий день коробка переехала на антресоль. Под замок.
Второй инцидент через неделю. Тамара ушла утром, на краю раковины осталась чёрная шпилька. Глеб сунул в карман, уехал на работу. Вечером Вероника.
Ели пиццу на кухне. Болтали. Всё мирно. А потом она обняла его и полезла рукой в карман домашних штанов.
– Что это? – достала шпильку.
– Шпилька.
– Вижу. Чья?
В горле пересохло.
– Мамина. Заходила в понедельник. Нашёл в ванной.
Повертела шпильку. Положила на стол.
– Ладно. Странно, правда. У мамы длинные волосы?
– Средние. Закалывает.
– Понятно.
Вернулась к пицце. А по спине Глеба стекал холодный пот, тонкой струйкой между лопаток.
После этого он начал проверять карманы. Все. Каждый раз.
Третий случай оказался самым страшным. Тамара пришла в среду, смотрели кино на ноутбуке. Она сидела рядом, подтянув колени к груди, и вдруг наклонилась.
– Глеб. У тебя на воротнике.
– Что?
Сняла с его футболки что-то и поднесла к свету настольной лампы. Длинный. Золотистый. Волос.
– Откуда светлый?
Лёгкие выключились на секунду.
– С работы. У коллеги длинные светлые. Сидим рядом в опенспейсе.
– У коллеги, – повторила Тамара.
– Да.
– Понятно.
Вернулась к фильму. Глеб просидел следующий час, не видя экрана и не слыша звука. В ушах стучала кровь.
Той ночью купил три ролика для одежды. Один в ванную, один в коридор, один в карман куртки.
Знаете, что поражало меня в этой истории больше всего? Тамара замечала каждую мелочь. И молчала.
– На прошлой неделе гель с бергамотом. Сейчас эвкалипт, – сказала она как-то, выходя из ванной.
– Попробовал новый.
– Часто меняешь.
– Разносторонний я.
Или:
– Коврик в ванной. Новый?
– Старый износился.
– За две недели?
– Некачественный был.
Она чуть прищуривалась, отпивала чай, переводила разговор. А у Глеба каждый раз будто кубик льда проводили вдоль позвоночника. Знала? Подозревала? Просто наблюдала?
Не мог понять. И от невозможности понять было страшнее всего.
Четвёртое августа, суббота. Вероника к семи. Уборка закончена к шести. Душ, белая футболка (она любила белые), проверка по списку. Полотенце голубое. Шампунь с ромашкой. Борис на базе. Антресоль заперта.
В шесть двадцать домофон.
– Это я! Раньше освободилась!
– Заходи!
Поднялась на пятый, лифт как всегда не работал. Вошла, поцеловала. Пахло ванилью и разогретым городом.
– Вина принесла. Белое, как ты любишь.
– Открою! А ты?
– В душ. Жара невозможная.
– Конечно.
Шум воды из ванной. Глеб открыл вино, порезал сыр, достал бокалы.
Домофон. Снова.
Замер с ножом в руке.
– Глеб? Тамара. Знаю, среда послезавтра. Но мне нужно поговорить. Впустишь?
Из ванной вода. Из домофона Тамара. Нож мелко дрожит.
– Привет. Не могу сейчас. Труба потекла. Сантехник тут. Весь пол залит.
– Сантехник в субботу вечером?
– Аварийная. Серьёзно.
– Помогу? У нас в книжном тоже прорывало.
– Нет! Электричество, опасно. Позвоню завтра, хорошо?
Тишина. Секунда. Две. Три.
– Хорошо, – сказала Тамара. – Позвони.
Щелчок.
Поставил нож. Сел на табуретку. Из ванной:
– Глеб, а полотенце?
– Голубое! На крючке!
– Нашла!
Выдохнул. Руки тряслись. Понял, что дальше так нельзя. И тут же подумал: а как иначе? Ответа не нашёл.
Позвонил Тамаре на следующий день. Четвёртый гудок.
– Как труба?
– Починили.
– Глеб, мне нужно сказать кое-что. Не по телефону. Завтра, кафе возле книжного?
– Давай.
Понедельник прошёл в тревоге. Убрался дважды. Проверил квартиру трижды. Достал коробку, пересчитал вещи. Зачем, сам не понял. Тревога не уходила.
Кафе пахло молотым кофе и выпечкой. Тамара в чёрном платье, волосы убраны, лицо спокойное. Зелёный чай в белой чашке. Глеб заказал кофе и не сделал ни глотка.
– Весь вчерашний день думала, – начала она. – Один вопрос. Честно.
– Давай.
– У тебя кто-то есть? Кроме меня?
Чашка стала очень тяжёлой. Поставил на блюдце осторожно, чтобы не звякнуло.
– Почему спрашиваешь?
– Потому что я работаю с книгами. В книгах всё заканчивается одинаково, когда герой врёт. Маленькие нестыковки. Гель для душа каждую неделю новый. Полотенца разных цветов в разные дни. Коврик, который меняется чаще носков. И стерильная чистота. Мужчина, живущий один, не держит квартиру как операционную. Без причины.
– Может, я аккуратный.
– Ты не аккуратный, Глеб. Ты тревожный. Аккуратный не проверяет карманы каждые полчаса. Не вздрагивает, когда я открываю шкаф. Не бросается к полке, когда я тянусь за пледом.
Молчание. За окном проехал автобус. Звякнули стаканы на столе. Засмеялся кто-то за соседним столиком.
– Я не злюсь, – сказала Тамара. – Просто хочу знать.
Мог соврать. Мог придумать. Мог сказать «нет» и ещё полгода менять полотенца и проверять карманы. Но посмотрел на неё, на спокойные карие глаза, на пальцы вокруг чашки, и не смог.
– Да. Есть.
– Давно?
– Почти одновременно с тобой.
Отпила чай. Ни лишнего жеста, ни слезинки. Только пальцы чуть сильнее сжали чашку.
– Блондинка?
– Откуда...
– Светлый волос на воротнике. Тогда, помнишь? И ещё один, на полу в коридоре. Длинный, золотистый. Ты не заметил. Я заметила. Но решила подождать.
– Чего?
– Когда сам скажешь.
Допила. Положила деньги. Встала.
– Тамара.
– Не надо. Объяснения не нужны. Мне было хорошо. Но я не делю людей. Ни с кем.
Ушла. Колокольчик на двери звякнул тонко и коротко. Как точка.
Глеб просидел ещё час. Кофе давно остыл. Официант подошёл дважды, оба раза ушёл молча.
Веронике рассказал тем же вечером. По телефону, потому что лицом к лицу не хватило бы воздуха.
– Мне нужно тебе сказать кое-что.
– Серьёзный какой. Что случилось?
– Я встречался с другой. Одновременно. С апреля.
Тишина. Густая, тяжёлая, как воздух перед грозой.
– Четыре месяца, – голос стал плоским. – Четыре месяца, Глеб.
– Да.
– Рассказываешь, потому что совесть, или потому что она узнала?
– Узнала. Ушла. И я подумал, что молчать нечестно.
– Нечестно. Четыре месяца было честно, а теперь нечестно.
Молчание.
– Знаешь, что обиднее всего? – голос дрогнул, но она держалась. – Я подругам хвасталась. Нашла нормального, говорила. Чистоплотный. Квартира блестит. Полотенца по цветам разложены. А это, оказывается, не забота обо мне была. Конспирация.
– Вероника...
– Не звони мне больше.
Гудки.
Сентябрь. Три недели после всего. Мы с Глебом на моей кухне. Чайник закипал, свист заполнял паузы в разговоре, и это было кстати, потому что пауз хватало.
– Как ты? – разливаю чай.
– Паршиво.
– Жалеешь?
– Обо всём.
Помолчал. Разглядывал свои руки на столе. Руки, которые за лето научились полировать краны, складывать полотенца втрое и чистить швы между плиткой.
– Квартира чистая, – сказал наконец. – Обе ушли. Скрывать нечего. А я утром встал и первым делом протёр зеркало. Потому что капли раздражали.
– Привычка.
– Костя говорит, единственное хорошее из всей этой истории: я научился убираться.
– Он не неправ.
– Очень прав. И это грустно.
Взял печенье, откусил, стряхнул крошки в ладонь и ссыпал на блюдце. Раньше стряхнул бы на пол. Или на диван. Или не заметил бы вовсе.
– Тамара говорила правильно, – сказал тихо. – Я не аккуратный. Я был тревожный. Сейчас тревога ушла. Привычка осталась. И мне правда нравится, когда чисто. Когда пахнет свежестью, а не пиццей. Когда бельё свежее, а полотенце мягкое.
– Ты это открыл благодаря двум девушкам.
– Благодаря панике. Не самый достойный путь.
– Какой есть.
Помолчали. Подлила чаю.
– Будешь звонить?
– Нет. Тамара не даёт вторых шансов. Вероника... не заслужил.
– А если бы?
– Позвонил бы Веронике. С ней было тепло. По-настоящему.
– А с Тамарой?
– Интересно. Как книга, которую не можешь отложить. Но не потому что тепло, а потому что хочешь знать, чем кончится.
– И чем кончилось?
– Тем, что сижу у соседки и пью чай. Один.
Допил. Встал. Помыл свою чашку, вытер, поставил на сушилку. Я уставилась на него.
– Что? – спросил он.
– Ты помыл чашку. В гостях. Сразу.
– А что такого?
– Ничего. Просто раньше бы даже не подумал.
– Раньше много чего не подумал бы.
– Спасибо за чай, – сказал он в дверях.
– Глеб.
– М?
– Убираться пойдёшь?
– Сегодня понедельник. Полы по средам.
– У тебя расписание.
– У всех людей расписание.
Проводила. Щёлкнул его замок. Через минуту из-за стены зашипел пароочиститель.
Понедельник, Глеб. Полы же по средам. Ну-ну.
Прошло ещё четыре месяца. Январь. Глеб по-прежнему один. Квартира чистая. Борис ездит по графику. На подоконнике новый кактус, зелёный и живой.
Костя приходит по пятницам. Ставит пиво на подставку без напоминания.
– Жена видела тебя в хозяйственном, – сказал он на прошлой неделе. – Двадцать минут выбирал средство для окон.
– Шесть вариантов. Надо сравнить составы.
– Она говорит: хочу такого мужа. Только верного.
– Передай, что верность и чистота не связаны.
– Передам. Будет хохотать.
А вчера я встретила Глеба в подъезде. Пакет из хозяйственного. Привычная картина.
– Профилактическая?
Улыбнулся. Иначе, чем раньше. Спокойнее.
– Нет. Гостья будет. Познакомился. Лариса.
Подумала секунду.
– Какой цвет волос?
Засмеялся. Громко, на весь подъезд. Эхо подхватило и потащило вверх по лестнице.
– Рыжие. И она одна. Можешь не спрашивать.
– Верю?
– Верь. Одного раза хватило.
– А квартира?
– Чистая. Не ради конспирации. Просто нравится.
– Просто нравится, – повторила я.
– Да. Знаешь, смешная штука получилась. Всю жизнь думал, чистота в доме это обязаловка. Мамины лекции, Ленины претензии, вечное «убери за собой». А оказалось, это приятно. Когда зеркало без капель, посуда вымыта, бельё свежее. Приятно, и всё.
– Жаль, что потребовались две девушки и паника.
– Жаль. Но лучше так, чем никогда.
Поднялся на свой этаж. Дверь хлопнула. Через минуту зашипел пароочиститель.
И я подумала: а может, мой муж тоже способен на такое? Без двух девушек, конечно. Просто если купить ему робота-пылесоса и назвать Борисом.
Хотя нет. Не сработает. Тут нужна паника. А паники у моего мужа нет. Только лень и полная уверенность, что пыль на полке никому не мешает.
Некоторые привычки начинаются с глупости. Но если привычка хорошая, какая разница, откуда она взялась?
Рекомендуем почитать