Шар катился дальше, а за ним уже тянулась целая вереница улыбок. Кто-то присел на корточки, кто-то показывал пальцем, кто-то просто стоял в дверях и смотрел, как прозрачный шарик с живой смешной начинкой бодро катится по коридору и ударяется о стенки, после чего меняет направление и снова куда-то катится.
Эта моя поездка состоялась лет 15 назад, но я её хорошо помню. Мои попутчики - мама с двумя детьми шумно загрузились в купе и постепенно затихали, занимаясь каждый своим делом. Мальчик лет 7 уставился в окно, мама вышла, а девочка лет 5 вытащила из своего рюкзака пластмассовую коробку с дырочками и разглядывала её содержимое. Я не сразу понял, что именно там.
Мама вернулась в купе. И мальчик сразу к ней прилип с уговорами. Он говорил быстро, сбиваясь, как все семилетние, которым очень надо, но они ещё не умеют просить спокойно.
- Мам, ну пожалуйста, можно? Мы в коридоре совсем чуть-чуть. Мы будем аккуратно. Они же тоже хотят погулять.
– Лёш, - вздохнула мама, - ты же понимаешь, что это поезд.
– Ну и что?
– А то, что поезд едет.
Девочка молчала недолго.
– Мам, он хочет, - сказала она и ткнула пальцем в коробку.
– Они, - поправил Лёша.
– Один хочет, - упрямо сказала девочка.
И тут я уже совсем ничего не понимал. Спрашивать я не спешил, а просто смотрел с любопытством за происходящим.
Мама посмотрела на детей, потом на меня, будто извинилась заранее за возможную нелепость, и сказала:
– Ладно. Схожу к проводнику, чтобы он в курсе был. Таня, пока ничего не делай.
Она вышла в коридор, а дети замерли так, будто от её похода зависела вся их дальнейшая жизнь. В купе стало очень тихо. Лёша шмыгнул носом. Таня погладила крышку коробки пальцем.
Наконец-то, вернулась мама.
– Можно, - сказала она, полезла в сумку и я увидел, как она достала две прозрачные половинки шара. - Только в коридоре и недолго.
Она открыла коробку и достала оттуда … хомяка. Маленький, тёплый, живой комочек на ладони пискнул, дёрнулся и тут же оказался внутри прозрачной сферы, которую девушка ловко защёлкнула. Получился странный, почти сказочный шар, внутри которого сидел хомяк, будто пассажир в собственном маленьком мире.
Потом она опустила его на пол в коридоре возле купе.
И хомяк поехал, а точнее - побежал или покатил даже, потому что шар сначала дрогнул, потом покатился, потом набрал ход и шустро покатил по коридору, а хомяк внутри перебирал лапками, как крошечный моторчик, и, похоже, прекрасно знал, что делать.
Я не выдержал и засмеялся, вышел из купе вместе с ними.
– Вот это да, - сказал я.
Лёша подпрыгнул на месте.
– Видели? Видели?
Таня захлопала в ладоши от удовольствия.
На смех и шум из других купе начали выглядывать люди.
Сначала одна женщина из соседнего купе приоткрыла дверь, потом мужчина с газетой убрал её с лица, потом кто-то засмеялся в конце вагона. Хомяк катился дальше, а за ним уже тянулась целая вереница улыбок. Кто-то присел на корточки, кто-то показывал пальцем, кто-то просто стоял в дверях и смотрел, как маленький шарик с живой начинкой бодро катится по коридору и ударяется о стенки, после чего снова меняет направление.
И вдруг вагон будто потеплел.
Не в смысле воздуха. Люди просто на минуту перестали быть уставшими, озабоченными, замкнутыми. У кого-то лицо разгладилось от морщин, кто-то полез за телефоном, чтобы показать эту историю своим родным. Даже проводник, проходя мимо, совсем не хмурился, а смотрел с таким выражением, будто и сам не прочь катнуть по коридору что-нибудь живое и круглое.
Я смотрел на это и думал, как мало иногда нужно человеку, чтобы на минуту оттаять. Один хомяк в прозрачном шаре. Два ребёнка, которые верят, что для хомяка прогулка по вагону - это настоящее событие, сделали маленькое чудо для всех.
Потом хомяк вернулся обратно в купе, и всё как-то само собой успокоилось. Дети ещё долго что-то обсуждали, а их мама сидела у окна и смотрела на тёмные полосы леса так, будто ей впервые за день удалось спокойно выдохнуть.
– Ну что, довольны? - спросила она.
– Да-а-а, - протянули оба хором.
– А второй когда пойдёт? - тут же уточнил Лёша.
Она засмеялась.
– Второй попозже.
К вечеру длинная стоянка, как раз на их конечной. Они долго собирались - суета, шуршание пакетов, короткие "не забудь", "давай руку", "осторожно" - и вот семья вышла. Дети махали мне рукой, коробка с хомяками исчезла в их вещах, и купе вдруг показалось чуть больше, чем было до этого.
На их место сел старик. Он зашёл бы сразу, но ждал в коридоре минут двадцать, пока они выгрузятся.
– У вас тут, я смотрю, весело было, - сказал он, устраиваясь напротив меня.
Я кивнул и, сам не зная зачем, сказал:
– Хомяки.
Старик хмыкнул.
– Хомяки, значит.
Он положил на столик аккуратную сумку, достал платок, вытер ладони и вдруг посмотрел в ту сторону, где ещё недавно крутились дети.
– У нас тоже как-то хомяк был, - сказал он тихо. - Точнее, история с ним. Не моя, правда... хотя, уже и не поймёшь, чья она больше.
За окном темнело. Коридор подрагивал от шагов, где-то щёлкнула дверь, в соседнем купе кто-то позвал ребёнка по имени, а старик медлил, будто подбирал не слова, а саму память.
– Давно это было, - начал он. - В начале девяностых, наверное. Мы с женой на Севере живем, на Самотлоре, нефтяники. Приехали туда в середине 70-ых. Сначала в старой двухэтажной деревяшке ютились, а потом дали нам однушку в новом девятиэтажном доме. Радость была, конечно. Своя квартира, не барак, не деревяшка.
Я слушал, а он будто снова входил в ту квартиру, в ту зиму, в тот запах новых стен.
– А попозже немного рядом с нами семья въехала. Шумная, четверо детей, всё вразнобой, один орёт, другой бегает, третий плачет, четвёртый уже что-то ломает. Хорошие, в сущности, люди. Только шума сразу стало больше, чем мы привыкли, наши то выросли уже давно.
Он усмехнулся, но без веселья.
– И вот как утром я шкаф с крупами открываю, кашу хотел варить. Открываю дверцу, а оттуда на меня смотрит мышь. Маленькая, серая. Я в деревне вырос, потом в бараках в Новосибе жил, к мышам отношение у меня было одно. Рука сама сработала - щёлкнул пальцем по носу, и дело с концом.
Он замолчал.
– Правда, странной мне показалось, - продолжил он после паузы. - Пискнула она как-то не по-мышиному, да и мордочка... не такая. Но дело уже сделано. Я её смыл в унитаз и забыл. А вечером жена говорит: соседка заходила. Спрашивала, не видели ли мы хомяка. У них, мол, сбежал, ищут. Жена мне и сказала: "Я ей ничего не стала говорить. Пусть лучше он у них останется просто сбежавшим".
Старик смотрел в окно.
– Мне тогда как-то нехорошо стало, - сказал он. - Ну что теперь делать? Уже не вернёшь. А вроде бы всего лишь хомяк. Всего лишь...
Он не договорил.
Я молчал, потому что любая фраза показалась бы лишней. За окном проносились редкие огни, вагон тихо скрипел, и от этого обычного поезда его история вдруг стала ещё печальнее. Не потому, что там была страшная беда. А потому что в жизни иногда достаточно одного неверного движения, одного привычного щелчка пальцем, чтобы потом много лет помнить не сам поступок, а то, как он отозвался внутри.
А поезд ехал дальше.
Иногда всё начинается с маленькой коробки, в которой два хомячка едут к бабушке. А заканчивается тем, что ты вдруг понимаешь, как человек прожил целую жизнь и унёс с собой одну-единственную, почти смешную, но бесконечно печальную вину.