Улыбка... такая открытая, от которой хочется улыбнуться в ответ, даже если минуту назад не хотелось.
Невысокая, чуть полная, с короткой стрижкой женщина, улыбаясь, вошла в купе. В руках у нее был большой пакет. Она принесла с собой запах влажной землёй, и чего-то знакомого терпкого, этот запах заполнил купе, как будто кто-то открыл окно в сад.
Я на верхней полке, с книгой. Внизу ещё одна женщина, которая села на предыдущей станции. Она была другой. Лет сорока, тёмные волосы в тугом хвосте, куртка застёгнута до подбородка, скулы острые, взгляд такой, как будто сканирует насквозь. Расположилась и сразу уткнулась в телефон.
Обе заняли свои пространства: аккуратно, не пересекаясь, с вежливой дистанцией. Женщина с улыбкой - Валентина, я узнал имя позже, сходила за чаем. Потом посмотрела на соседку и положила рядом с ней на столик мандарин. Просто положила. Не предложила, не протянула. Положила и улыбнулась. Попутчица посмотрела на мандарин. Потом на Валентину. «Спасибо, нет». «Угощайтесь, - сказала Валентина. - Мне соседка полпакета насыпала, я столько не съем». Она не взяла. Мандарин остался лежать на столике оранжевым пятнышком.
Прошёл час. Поезд стучал ровно, за окном темнело. Валентина зашуршала пакетом, оказалось, там горшочки с рассадой - поправила там что-то. Она делала это с выражением лица хирурга на обходе. Я на верхней полке делал вид, что читаю. Наша соседка убрала телефон. Посмотрела на горшочки. На руки Валентины. На её лицо. И вдруг сказала - не спросила, а именно сказала, будто установила факт:
«Почему вы улыбаетесь всё время? Я так не могу». Валентина подняла глаза. «В смысле?» «Ну вот... - она повела рукой, обводя купе, горшочки, термос, кружку, саму Валентину. - Вы зашли, сели, устроились по-удобнее, чай, мандарин этот, в пакете что-то делаете. И всё это время вы улыбаетесь. Я смотрю на вас и мне почему-то приятно рядом, но жаль от того, что я так не могу»,- Валентина тихо рассмеялась.
«А, представляете, я три года назад почти не выходила из квартиры несколько месяцев и тоже не могла улыбнуться даже зеркалу».
Попутчица откинулась на подушку, как будто приглашая рассказать. И Валентина начала рассказывать, негромко, спокойно, как будто пересказывала не свою жизнь, а историю болезни.
«Тридцать пять лет я просыпалась в шесть и шла на работу фельдшером. Каждое утро и каждый день одно и то же - люди, жалобы, рецепты. Я не жаловалась, просто жила и работала, а потом вышла на пенсию, и всё это закончилось», - она отпила чай.
«Знаете, что такое - некуда"? Это когда просыпаешься в шесть, как тридцать пять лет подряд, тело встаёт, а ты - нет. Потому что идти некуда, никто не ждёт. Тишина. И ты лежишь и слушаешь эту тишину, и она оглушает громче любого будильника. Муж умер семь лет назад. Дети выросли, разъехались - сын в Ростове, дочь в Воронеже. Звонят по праздникам, иногда по воскресеньям, хорошие дети, но далёкие. Три месяца я жила так: магазин, лавочка в парке, телевизор, сон. Магазин, лавочка, телевизор. Я фельдшер, я тридцать пять лет лечила людей. А себя не доглядела - когда я потеряла смысл».
«А потом как-то постучалась соседка Нина. Валечка, помоги, спина не гнется, я до своих бархатцев не дотягиваюсь". У неё палисадник перед подъездом, маленький, три на четыре метра. Она его уже много лет держит, а тут - не может». Валентина пришла «на полчасика». Встала на колени, взяла совок. Руки залезли в землю, и что-то внутри щёлкнуло - ощущение. Как будто пальцы вспомнили то, что голова забыла. «У бабушки моей был огород. В детстве я там всё лето проводила. Помидоры, огурцы, цветы. Я и забыла про это. За работой, за бытом, за всем. А тут стою на коленях в палисаднике Нины, мне грязь под ногтями, колени мокрые, спина ноет. И мне хорошо. Впервые за несколько месяцев - хорошо».
Она осталась до вечера. На следующий день пришла снова. И на следующий. Через месяц палисадник изменился: появились бордюры из камней, дорожка, маленькая клумба-спираль. «Через год наш палисадник стал красавцем, все так говорили. Приходили фотографировать. Из соседних домов спрашивали: а можно нам тоже? И я стала помогать. Потом ко мне начали приходить за рассадой. В квартире стало пахнуть не одиночеством, а землёй и зеленью, и этот запах встречал меня с порога. Дочь приехала и говорит: „Мам, у тебя прям сад, а не квартира"». Она засмеялась. Попутчица тоже.
«Потом я поняла, что подоконников мало. Сын помог: нашли участок недалеко от города, небольшой. Поставили теплицу. Утренняя теплица пахнет торфом и влагой, и когда открываешь дверь, тебя обдаёт теплом, как будто она дышит. Я туда езжу каждый день, как на работу, только теперь не к людям, а к рассаде. Хотя разницы, если честно, никакой».
«Я говорю о них как о пациентах. „Этот приболел, этому покой нужен, а вот этот - боец, выкарабкается". Муж бы посмеялся. А мне не смешно. Я их правда лечу. А они - меня». Попутчица молчала. Долго.
«Некуда, - повторила Валентина тихо. - Я три года назад боялась этого слова. А теперь знаю, как оно лечится - одним новым действием».
Попутчица взяла мандарин. Тот самый, который лежал на столике. Начала чистить, медленно, аккуратно, шкурка легла на столик ровной спиралью. Запах брызнул, острый, свежий, и она на секунду закрыла глаза, как будто вспомнила что-то.
«Я двадцать лет в органах отработала, следователь, ушла по выслуге в прошлом году, - сказала она тихо. - И вот... то же самое. Каждое утро просыпаюсь и лежу, некуда». Она съела дольку.
«Только у меня не цветы, у меня вообще ничего. Я двадцать лет жила уголовными делами, допросами, протоколами и похоже за работой забыла, чего хотела от жизни или не забыла. Может, и не знала никогда».
Валентина смотрела на неё. Не жалостливо, не сочувственно. Внимательно. Как фельдшер на первичном осмотре. Потом достала из пакета горшочек. «Бархатцы» - было написано фломастером на боку.
«Вот. Поставь на подоконник и поливай. Не для красоты, а для утра, чтобы было зачем встать». Она посмотрела на горшочек. Потом на Валентину.
«Я не знаю, что делать с цветами».
«Дело не в цветах. Дело в том, чтобы начать с чего-то. С одного горшочка. А дальше оно само тебя найдёт. Может, не цветы. Может, что-то совсем другое. Но оно придёт. Нужно только встать утром и сделать первый шаг».
Попутчица взяла горшочек. Повертела в руках. Поставила перед собой, рядом с мандариновой шкуркой. И улыбнулась. Не так, как Валентина. Не заразительно, не тепло. Сдержанно, одними уголками губ, как улыбаются люди, которые разучились, но вспоминают. «Бархатцы, - сказала она. - Ладно. Попробую».
Поезд шёл ровно. За окном начинало сереть, первые контуры деревьев проступали в темноте, как карандашный набросок.
Я закрыл книгу. Посмотрел на обложку. Не помню, на какой странице остановился. Не помню, о чём читал. Зато помню, как пахло в купе: мандарином, землёй из горшочков и тем неуловимым запахом, который бывает рядом с людьми, нашедшими своё место. Утром Валентина вышла первой. На перроне её встречали две женщины. Утро было холодное, изо рта шёл пар, и от их объятия поднялось облачко, маленькое, тёплое.
Поезд тронулся. Перрон уплыл. Наша попутчица села. Поставила горшочек на столик. Посмотрела на него долго. Потом достала телефон и набрала номер.
«Мам, привет. Слушай, а у тебя есть подоконник, на который солнце попадает? Нет, ничего. Просто привезу кое-что. Увидишь».
Она убрала телефон и посмотрела в окно. И на секунду мне показалось, что она улыбается. По-своему.