Людмила Петровна позвонила в среду вечером и сказала, что приедет в субботу.
Мила в это время стояла на кухне своей марьинской однушки и резала хлеб. Она переспросила.
Свекровь объяснила как о деле решённом:
— Ну мы с Клавдией, с подругой моей. Ей давно в Москву хотелось. Ты же не против.
Не спросила. Сказала.
Мила посмотрела на раскладной матрас в кладовке. Тот лежал там с прошлой весны, она всё собиралась его выбросить. Не выбросила.
Подруга к завтраку
В субботу без четверти девять в домофон нажали дважды.
Дима пошёл встречать. Через пятнадцать минут в прихожей стояли два чемодана и Клавдия.
Клавдия вошла, огляделась и сказала, не Диме, не Миле, а как бы самой квартире:
— Ой. Маленькая у вас.
Людмила Петровна обняла сына, поцеловала Милану в щёку. Пахнуло лаком «Прелесть», густо, с дороги.
Мила поставила чайник.
— Я кофе не пью, — тут же откликнулась Клавдия, присаживаясь к столу без приглашения. — Желудок. Что у вас к чаю?
Были яблоки, творожок из «Пятёрочки» и вчерашний батон.
— Ну ладно, — вздохнула Клавдия.
Без злости вздохнула. Так говорят, когда ожидали больше, но вслух этого не скажут.
Дима поймал взгляд жены и посмотрел в сторону.
Постелили гостям так: Людмила Петровна на раскладном кресле в комнате, Клавдия на матрасе в кухне. Клавдия пришла посмотреть, потрогала подушку:
— Жёстко немного. Ну ладно уж.
И больше к этой теме не возвращалась.
Три дня рядом
Утром первого дня Клавдия поднялась за кипятком в шесть. Чайник у них со свистком, старый, донецкий, с трубочкой. Это раньше Мила не замечала, а тут заметила: в шесть утра, когда стена между кухней и спальней совсем тонкая.
Рыбу Клавдия не ела («аллергия»), жареный лук тоже («тяжёлый он»), мясо после шести не брала («давление»). Зато к полудню второго дня съела половину банки вишнёвого варенья, которое Мила варила летом у родителей в Раменском. Банка стояла в холодильнике с сентября.
Дима сказал, никто специально.
Людмила Петровна смотрела на сына и рассказывала про соседку, которая сдаёт дачу, и про цены в Воронеже. Миле сказала тихо, пока Дима был в ванной:
— Диван у вас продавленный. Ты бы сказала ему поменять, а то спина будет.
Запах чужих духов к третьему дню уже не выветривался из коридора, приторный, слишком сладкий, цветочный.
В понедельник утром гостьи уехали. Мила поехала следом на метро до Нагатинской, на работу. Первый раз за три дня нормально выдохнула.
Что нашлось после
Во вторник вечером она пошла умыться и задержалась у полки в ванной. На полке стоял один флакон, обычно. Небольшой, прямоугольный, красная этикетка с золотыми буквами.
Флакона не было.
Мила открыла тумбу под раковиной, потом шкафчик с полотенцами, потом просто постояла у зеркала. Этот флакон «Красная Москва» ей дала бабушка ещё три года назад. Та покупала их заранее, по нескольку штук, говорила, что потом не найти. Мила почти не пользовалась, берегла.
Она вышла в комнату.
— Дима, ты мои духи не видел? «Красная Москва», с полки.
Дима оторвался от телефона.
— Нет. Поискала везде?
— Везде.
Пауза. Он смотрел на неё. Потом взял телефон и коротко позвонил матери. Выслушал. Положил.
— Говорит, не брала. Говорит, ты неправильно хранишь вещи.
Мила кивнула. Пошла на кухню, поставила чайник.
Пишите адрес отеля
Людмила Петровна позвонила в мае. Дима был на работе, взяла трубку Мила.
— Ну как вы там? — Голос у свекрови был будничный, добрый. — Мы со Клавой соскучились. Думаем в июне приехать. На недельку, как в прошлый раз. Кровать у вас лучше не стала?
Мила смотрела на полку в ванной. Там стоял другой флакон: другие духи, другой запах.
— Людмила Петровна. Помните, вы говорили, что диван у нас продавленный?
— Ну я же не со злостью, просто...
— А Клавдия говорила, что подушка жёсткая. Что вишнёвое варенье кончилось. И что духи у меня старомодные.
Молчание.
— Ну, Клава она такая, ты уж прости...
— Понимаю. — Голос у Милы не дрожал. — Поэтому вы, пожалуйста, пишите адрес отеля, который вам понравится. Там кровати нормальные. И хозяйки нет, которая хранит вещи неправильно.
— Мила, ты серьёзно?
— Серьёзно. Вам там будет хорошо. Клавдии понравится.
Людмила Петровна положила трубку без слов.
Перезвонила через час, Диме. Что-то ему говорила долго, Мила не слушала. Дима вышел из кухни с белым лицом, сел за стол.
— Мама обиделась.
— Знаю.
— Ты могла...
— Дима. — Мила налила ему чаю. — Я три дня терпела. Потом два месяца молчала. Она позвонила сама.
Дима взял чашку. Больше ничего не сказал.
Людмила Петровна написала в Телеграм через две недели, Диме, не Миле: «Будьте здоровы, целуем».
Флакон «Красной Москвы» так и не нашёлся. Мила поставила на полку другой, но тот пахнет совсем иначе. Бабушкин запах не вернуть никаким отелем.
Стоило ли Миле сказать всё это раньше, в первый же приезд, или она правильно выдержала и ответила тогда, когда уже не могла молчать? У каждой тут будет своя правда. Подпишитесь на канал: здесь истории из чужих квартир и чужих семей, те, которые обычно рассказывают только на кухне.