В середине октября осень приходит в Лосиноостровскую тихо, почти без предупреждения: позавчера ещё листья были жёлтыми, а сегодня уже мокрые и чёрные на асфальте. Марфа стояла у окна с кружкой чая и смотрела во двор. Внизу у подъезда слесарь из ЖЭКа перекрывал воду у вентиля. Тихий мужчина, лет пятидесяти, может больше. Приходил, уходил. Марфа не думала о нём ничего.
В субботу она поехала к бабушке на Бабушкинскую.
Зинаида Ильинична жила в однушке на третьем этаже, пила чай с вареньем вопреки запретам врача и читала «Российскую газету». Диабет у неё был давно, но характер держался крепче здоровья.
— Варенье опять, — сказала Марфа с порога.
— Сахар в норме, — отрезала бабушка. — Садись.
На столе лежал старый фотоальбом, бордовый, с облупившимся кожзамом. Бабушка достала его, чтобы выбрать снимок для памятника: два года назад Ирина, мама Марфы, погибла на Щёлковском шоссе. Встречный вылетел на её полосу в мокрый октябрьский вечер. Марфе тогда было двадцать.
— Эту возьми, — сказала Марфа, глядя на фотографию. — Мама тут хорошая.
— Мне тоже нравится.
Марфа листала дальше, придерживая страницы, они разбухли от времени. Снимки были с белыми рамочками, чуть выцветшие.
— Бабуль, а где мамины свадебные? Я помню, маленькой видела — она в платье, рядом стоял мужчина.
Бабушка поднялась взять альбом, и он выскользнул у неё из рук. Упал на линолеум, старый картон разошёлся по сгибу. Марфа наклонилась поднять, и между страниц увидела листок, сложенный вчетверо.
Бабушка шагнула к ней.
— Отдай.
Марфа уже разворачивала. Это была фотография: мама молодая, беременная, стоит на берегу реки рядом с мужчиной. Мужчина смеялся. На обороте чернилами, маминым почерком: «Июнь 1999. П.».
Ни адреса. Ни имени. Только буква.
Дома Марфа открыла ноутбук и вспомнила. Года три назад мама оставила свою почту открытой на общем компьютере, давно, ещё когда Марфа жила с ней. Случайно заглянула в папку «Отправленные» и увидела одно письмо: без адресата, тема пустая, и внутри только: «Ты не виноват. Я знаю. Прости». Марфа тогда закрыла. Не её дело.
Теперь пожалела.
Вечером в понедельник в подъезде гудел насос: ЖЭК менял прокладки в стояке. Слесарь возился в нише у распределительного щита, тот самый, что Марфа видела каждое утро из окна. Не смотрел вверх. Пятьдесят или больше. Руки тёмные от работы.
— Вы давно здесь работаете? — спросила Марфа.
Он повернулся медленно.
— Третий год.
— А до этого?
Пауза. Ключ в руке не шевельнулся.
— По-разному.
Марфа стояла в дверях и смотрела на него. Что-то не давало уйти. Она не знала что.
Зинаида Ильинична не хотела говорить. Сидела, поджав губы. Марфа положила фотографию на стол между ними, и бабушка долго смотрела на неё молча, потом убрала руки на колени.
— Отца твоего посадили. Шестнадцать лет назад. Поджог на даче, СНТ «Снегирёк» под Электросталью, дача соседей. Дали семь лет. Была женщина одна, Зинка, его бывшая, — дала показания. И ещё двое из соседей. Мать не верила ему. Написала, что разводятся, и чтобы к тебе близко не подходил. А потом уже... потом сама не простила себе. Когда он вышел — пришёл к ней, хотел поговорить. Она его прогнала.
— Он пытался?
— Пытался. — Бабушка смотрела в окно. — Она и мне запретила говорить. Сказала: скажешь — я тебя видеть не буду. Ты же знаешь, какая она была.
Марфа знала.
— Он жив?
Бабушка кивнула.
— Жив. Лет шесть уже как вышел. Где — не знаю.
На дачный посёлок «Снегирёк» под Электросталью Марфа доехала в среду, на электричке с Курского. Участки пустели в октябре, большинство дачников уже уехали. Одного деда нашла на сотом номере: стоял у забора, жёг мусор в ржавой бочке.
Звали его Ефим Афанасьевич. Когда Марфа назвала фамилию, Горунов, он покосился на неё и открыл калитку. Провёл в беседку, принёс кружку компота.
— Помню тот пожар, — сказал он. — Я не спал, услышал треск. Пётр приехал уже когда дым шёл. Он вызвал пожарных с телефона у Ивановых через два участка, они разрешили. Не мог он поджечь — я сам видел, как машина только въезжала в ворота.
— Вы говорили следствию?
— Говорил. Не стали записывать. Начальник сказал — у них трое свидетелей. А Зинка эта — она на него давно зуб точила. — Ефим Афанасьевич поставил кружку. — Я ходил, пока меня не перестали пускать.
Марфа ехала домой с Курского. За окном электрички мелькали тёмные поля и огни каких-то посёлков. Считала. Отцу было тридцать шесть, когда его забрали. Сейчас ему пятьдесят два. Пока она учила буквы, ходила на кружок рисования, сдавала ЕГЭ, покупала первую приличную куртку в «Ашане» у Щёлковской, он где-то был.
Потом оказался в её дворе.
Слесарь работал в подвале в четверг утром. Марфа спустилась сама. Он услышал шаги, повернулся, и остановился.
— Ты Пётр Горунов, — сказала она. Не спросила.
Он поставил ключ.
— Да.
— Два года назад на маминой могиле на Северянинском кладбище были белые лилии. Она любила лилии. Мы с бабушкой пришли на девятый день — они уже лежали. Кто-то принёс раньше.
В трубах гудело. Пахло сыростью и ржавчиной. Пётр Горунов смотрел на неё, и Марфа видела, что он усталый и старый, с руками в тёмных въевшихся пятнах. Не тот мужчина, что смеялся на снимке у реки.
— Она не верила тебе, — сказала Марфа. — Я знаю.
— Она имела право.
— Нет. — Марфа не рассчитывала говорить это вслух. Слова сорвались сами. — Не имела.
Он долго молчал. Потом медленно сел на трубу, опустил руки. Не плакал. Просто не двигался.
Марфа не знала, что говорят в таких случаях. Она осталась стоять рядом. Запах ржавчины и холодного бетона. Где-то наверху хлопнула дверь в подъезде, кто-то шёл на работу.
Ефим Афанасьевич передавал привет. Марфа не сказала этого вслух. Оставила на потом.
Если узнали кого-то, бабушку, которая «просто не могла сказать», или мать, которая решила за всех, подпишитесь: в архиве ещё много историй, у которых нет срока давности.