Высоту эту потом долго не могли найти на карте.
У неё не было громкого имени, не было рядом ни деревни, ни станции, ни реки — только взлохмаченный лес, серый от пыли кустарник да голая, выжженная макушка холма, на которой к вечеру уже не оставалось ни травинки.
Но в тот день вся надежда была на эту высоту.
По дороге уходили обозы, санитарные машины, телеги с ранеными, пешие бойцы, медсёстры, которые уже не различали на своих халатах ни крови, ни грязи. Эвакуированный госпиталь тянулся медленно, мучительно, как больной зверь: лошади храпели, колёса вязли, на подводах стонали люди. Надо было дать им время. Хоть немного, час - два. Столько, сколько выдержит горстка бойцов, оставленных на высоте.
Земля грохотала, будто её били изнутри огромными железными молотами.
Юрка сидел в окопе, прижавшись щекой к сырой глине. Казалось, весь мир сузился до клочка земли перед глазами, до винтовки в руках и до голоса командира, который то появлялся из грохота, то снова тонул в нём.
— Не высовываться! — кричал командир. — Подпустим ближе!
Юрка стиснул зубы.
Ему было семнадцать. По документам — восемнадцать. Он сам себе прибавил год, когда просился в военкомате. Тогда казалось: год — пустяк, бумажная хитрость, без которой на фронт не берут. Он всё ещё по ночам видел во сне мамку, но просыпался и тут же вспоминал: матери рядом нет, есть шинель, винтовка и немец, который прёт и прёт, как огромный зверь.
Рядом с ним, тяжело дыша, смотрел в дымную даль Иван Кузьмич. Юрка звал его дядя Ваня. Был он вовсе не старик, лет сорока, широкоплечий, с седыми висками и спокойными, чуть усталыми глазами. Но рядом с Юркой казался намного старше, надёжным, как печная стена в родном доме.
— Живой? — хрипло спросил он, не отрывая взгляда от дыма.
— Живой.
— Вот и держись. Не геройствуй. Герои, они после боя нужны. До боя герой — это дурак.
Юрка хотел усмехнуться, но в этот миг снаряд ударил где-то впереди. Окоп качнуло. На головы посыпалась земля. Кто-то вскрикнул коротко, захлебнулся и замолк.
Дым пополз по склону — густой, чёрный, с рваными рыжими прожилками огня. Из-за него ничего не было видно. Только трещали пулемёты, свистели пули, и где-то внизу, словно в другом мире, надрывался немецкий миномёт.
Юрка моргнул.
Из дыма кто-то шёл.
Сначала ему показалось, что это обломок дерева, поднятый взрывом и чудом поставленный на ноги. Потом — что раненый. Потом — что видение, потому что человеческая фигура была слишком маленькая, тонкая, нелепая среди этого ада.
Она шла прямо по открытому месту.
Юрка приподнялся на локте.
— Дядь Вань…
— Лежи!
— Там… там кто-то…
Иван обернулся — и вдруг лицо его исказилось.
— Мать честная…
Фигура приближалась, спотыкаясь, падая на колени и снова поднимаясь. На ней была большая мужская шапка, надвинутая почти на глаза, куртка не по росту и какие-то короткие, запылённые штаны. Пули били рядом, шлёпали по земле, взрывали сухие комки глины, а этот маленький безумец всё шёл и шёл.
— Откуда ты тут взялся?! — заорал Иван. — Ложись! Ложись, дурья башка!
Но фигура не ложилась. Она, кажется, даже не понимала, куда попала. Шла, вытянув руки вперёд, словно слепая.
Иван выругался так страшно, что Юрка невольно втянул голову в плечи. Потом дядя Ваня рывком поднялся, перемахнул через край окопа и бросился навстречу.
— Иван! Назад! — крикнул кто-то.
Но Иван уже бежал, пригибаясь, тяжело, неуклюже, как медведь под градом камней. Пули секли воздух. Земля вокруг него вскипала. Юрка видел, как Иван добежал до маленькой фигуры, схватил её за руку, потащил за собой, дёрнул на себя — и оба они, потеряв равновесие, кубарем полетели в окоп.
Шапка слетела.
На плечи незнакомца рассыпались русые волосы.
Юрка застыл.
Иван тоже застыл, раскрыв рот.
Перед ними сидела девчонка. Лет тринадцати. Лицо серое от пыли, глаза огромные, бездонные, как у испуганного зверька. На щеке свежая царапина, губы дрожат, но подбородок упрямо поднят.
— Мать моя женщина! — выдохнул Иван. — Ты кто такая?!
Девчонка захлопала глазами.
— Я… Симка.
— Какая ещё Симка? Ты с неба упала?
— Нет, дяденька… мы тут недалеко.
— Кто — мы?
Она вдруг вцепилась ему в рукав обеими руками.
— Дяденька, там ребята. Нас много. В лесу. Тётка Люба с нами, только она идти не может.
— Ранена?
— Нет… она рожает.
Иван посмотрел на Юрку, будто просил подтвердить, что он ослышался.
Юрка молчал.
— Кто рожает? — спросил Иван уже тише.
— Тётка Люба, — торопливо сказала девчонка. — Она нас вела. Мамки велели ей вести. Мы из Ключевки. Стёпка Ашин бегал в соседнюю деревню, сказал, что там уже немцы. Наши мамки собрали нас, кто успел, и сказали: «Идите с Любой, она дорогу знает». А потом со всех сторон стрельба. Мы шли ночью, потом днём… маленькие плачут… тётке Любе плохо… А тут громыхает. Я полезла посмотреть. Думала, может, наши.
Она говорила быстро, захлёбываясь, словно боялась, что её не дослушают, что не поверят, что опять отправят назад в дым.
— Сколько вас? — спросил Юрка.
Девчонка повернула к нему глаза.
— Пятнадцать. Или шестнадцать… если тёткин ребёнок родится.
Иван медленно провёл ладонью по лицу.
— Господи ты Боже мой…
— Дядь Вань, — сказал Юрка.
Иван уже поднялся.
— Сиди тут. Не рыпайся.
— Я с тобой.
— Сиди, сказал!
Но Юрка всё равно поднялся. В этот миг в окопепоявился командир — худой, почерневший от копоти, с забинтованной рукой.
— Что у вас тут?
Иван заговорил сразу, сбивчиво, сердито, будто ругался на саму судьбу:
— Товарищ лейтенант, там дети. В лесу. Человек пятнадцать. Баба с ними, беременная, рожает. Вот эта… из дыма пришла.
Командир посмотрел на Симку.
— Ты откуда?
Она повторила всё заново. Уже не так торопливо, но всё ещё дрожа. Про деревню. Про Стёпку Ашина. Про матерей, которые завязывали детям узелки, сами оставаясь там, где уже гремело чужое железо. Про тётку Любу, молодую, круглую, тяжёлую, которая сначала шла бодро и всё приговаривала: «Дойдём, ребятки, только не реветь», а потом стала белой, как холстина, и осела под деревом.
Командир слушал, и лицо его становилось всё жёстче.
— Вот только этого нам и не хватало, — сказал он наконец.
Снаряд разорвался совсем близко. Земля снова посыпалась в окоп. Симка взвизгнула, но тут же зажала рот ладонью, будто стыдилась.
Командир пригнулся, посмотрел в сторону леса.
— Где они?
— Там… — Симка показала рукой. — Если по овражку, потом вправо. Там берёза сломанная.
— Немцы?
— Я не видела. Только слышала.
Командир помолчал. Потом резко сказал:
— Иван. Берёшь девчонку, идёшь. Выводишь всех правее, к низине. Не к дороге — дорога уже простреливается. Лесом, по кромке болота. Мы прикроем.
Иван кивнул.
— Есть.
— Быстро. Без шума. Если наткнётесь на немцев —затаитесь. Детей вытаскивай.
— Понял.
— Я тоже с дядей Ваней, — вдруг сказал Юрка.
Командир повернул к нему голову.
— Ты?
Юрка сглотнул.
— Я шустрый. И… детей помогу вести.
— Тебе самому ещё нянька нужна.
— Товарищ лейтенант…
Командир устало махнул рукой.
— Иди. Только слушай Ивана. Шаг вправо, шаг влево — он тебя сам пристрелит, чтоб немцу не достался.
— Есть, — выдохнул Юрка.
Иван глянул на него исподлобья.
— Прилип, значит?
— Прилип.
— Ну смотри. Там не атака. Там хуже.
Они вылезли из окопа втроём: Иван впереди, Симка за ним, Юрка последним. Дым стелился низко, жёг глаза. Пули проходили над головой с тонким, злым свистом. Несколько раз Иван почти бросал Симку на землю, прикрывая собой. Она не плакала. Только тяжело дышала.
Когда они скатились в овражек, бой словно остался над ними, на небе. Там грохотало, рвалось, кричало. Здесь же была сырая земля, крапива, разбитые ветки и горячий запах пороха, принесённый ветром.
— Далеко? — спросил Иван.
— Нет. Только там страшно.
— Тут везде страшно, дочка.
Симка вдруг посмотрела на него.
— Я не дочка.
— А кто?
— Я Семёновна.
Юрка неожиданно фыркнул. Симка тут же обернулась к нему, сердито сверкнула глазами.
— Чего смеёшься?
—Маленькая, а уже Семеновна.
— Ты сам маленький, — отрезала она.
Юрка покраснел.
— Я боец.
— А я думала, бойцы большие.
Иван хмыкнул.
— Вот и познакомились. Боец Юрий и гражданка Семёновна. Давайте шагайте, спорщики.
Лес встретил их не тишиной, а особым, напряжённым молчанием. Казалось, деревья тоже слушали бой.
Симка вывела их к сломанной берёзе.
За ней, в неглубокой ложбинке, сидели дети.
Они были похожи на воробьёв после грозы: худые, взъерошенные, серые от пыли, с круглыми испуганными глазами. У кого-то за плечами болтался узелок. Девочка лет восьми прижимала к груди котёнка, такого же пыльного, как она сама. Самый маленький, курносый, сидел на земле и тихо икал от долгого плача.
Когда появился Иван с винтовкой, дети сначала подались назад. Потом кто-то шепнул:
— Наши…
И все поднялись разом.
— Дяденька…
— Тихо! — рявкнул Иван.
Дети мгновенно замолчали.
Под деревом лежала Люба. Молодая женщина, почти девчонка сама. Лицо белое, мокрое, волосы прилипли ко лбу. Она вцепилась пальцами в траву и глухо стонала, стараясь не кричать. Живот под платьем ходил тяжёлой волной.
Иван присел рядом.
— Люба?
Она открыла глаза.
— Наши?
— Наши. Встать можешь?
Она попыталась усмехнуться, но вместо этого застонала.
— Куда уж мне…, у меня… началось.
Иван посмотрел на Юрку. Юрка посмотрел на Ивана.
— Дядь Вань…
— Молчи.
Иван снял пилотку, вытер рукавом лоб.
— Слушай меня, Люба. Здесь оставаться нельзя. Бой рядом. Немцы могут обойти. Надо идти.
— Я не дойду.
— Дойдёшь.
— Нет.
— Дойдёшь, говорю.
Она вдруг схватила его за руку.
— Детей уведи. Меня брось.
Симка вскрикнула:
— Тётя Люба!
— Молчи, Симка, — сказала женщина слабым голосом. — Ты старшая. Вспомни, как с мамкой в Сергиевку ходила, доведёшь.
Иван сурово посмотрел на неё.
— Ещё чего выдумала. Я баб не бросал и бросать не собираюсь. У меня дома четверо. Думаешь, я не знаю, как оно бывает?
Юрка изумлённо уставился на него.
— Четверо?
— А ты думал? — буркнул Иван. — Давай, помогай.
Они подняли Любу. Она оперлась на Ивана, но ноги у неё подгибались. Дети смотрели молча, широко раскрыв глаза. Бой за высотой гремел всё ближе, будто сама смерть шла по их следу, ломая деревья.
— Слушать сюда, — сказал Иван детям. — Идём цепочкой. Старшие берут малых за руки. Не плакать. Не отставать. Упадёшь — не реви, поднимайся. Кто начнёт орать — сам рот зажму. Поняли?
Дети закивали.
— Симка, ведёшь впереди. Юрка — замыкаешь.
— Есть, — сказал Юрка, стараясь, чтобы голос звучал взрослым.
Они пошли.
Лес тянулся бесконечно. Ноги вязли в мху, цеплялись за корни.
Юрка шёл сзади и впервые за всё время боялся не за себя. За этих тонких детишек, за девочку с котёнком, за Симку, которая шла впереди упрямо, с прямой спиной, хотя одна коса у неё совсем растрепалась, а вторая болталась по плечу, перевязанная красной ленточкой.
Она не оборачивалась. Только иногда поднимала руку, показывая: сюда, за мной.
В какой-то момент впереди треснула ветка.
Все замерли.
Иван медленно опустил Любу на землю и поднял винтовку. Юрка тоже вскинул свою. Дети присели, сжавшись в комок.
Из кустов вышла корова.
Худая, с обрывком верёвки на шее, с перепуганными глазами. Она посмотрела на людей, протяжно замычала и пошла дальше, ломая орешник.
У одного мальчишки вырвался короткий, нервный смешок. Потом ещё у кого-то. Смех был страшный — тонкий, почти плачущий.
— Цыц, — сказал Иван, но уже не сердито.
Люба лежала на боку, закусив губу до крови.
— Ваня… — прошептала она.
Он наклонился.
— Что?
— Не могу больше.
И по её лицу Иван понял: правда не может.
Они устроили привал в густом ельнике, где земля была мягкая, укрытая рыжей хвоей. Бой всё ещё гремел, но уже где-то за спиной, тяжёлый и глухой. Иван велел детям отвернуться и сесть теснее.
— Юрка, воду.
— Где?
— Ищи.
Юрка бросился к низинке. Нашёл лужу, мутную, с листьями. Снял каску, зачерпнул, вернулся. Иван посмотрел на воду, поморщился, но взял.
Иван на секунду прикрыл глаза.
— Пригодится. Симка с Юркой быстро к детям. Смотреть в оба по сторонам. Нам гости не нужны.
Люба уже не сдерживалась. Стонала сквозь зубы, выгибалась, хватала Ивана за руку. Время тянулось медленно, натягивалось упругой стеной.
А потом в ельнике раздался громкий, детский крик.
Новорождённый ребёнок кричал посреди войны.
Все замерли.
Иван сидел на коленях, держа в руках крошечное красное существо, скользкое, живое. Он смотрел на него с таким изумлением, будто сам не верил, что среди дыма, крови и огня может появиться что-то настолько упрямо живое.
— Сын, — сказал он хрипло. — Люба, слышишь? Сын у тебя.
Люба заплакала беззвучно.
— Живой?
— Орёт — значит, живой. Характерный будет.
Иван снял с себя гимнастёрку, исподнюю рубаху. Завернул младенца.
— Простудишься раздетый, — прошептала Люба.
— Я? — Иван фыркнул. — Я старый пень, меня морозом не возьмёшь.
— Вы не старый, — вдруг сказала Симка.
Иван поднял на неё глаза.
— А какой?
Она подумала и серьёзно ответила:
— Надёжный.
Юрка отвернулся. Почему-то от этого слова у него защипало в носу.
Долго оставаться было нельзя. Люба едва держалась, но идти сама не могла. Иван взвалил ее на спину.
— Юрка, ребёнка возьмёшь.
Юрка отступил на шаг.
— Я?
— Ты.
— Я не умею.
—Держи голову. К себе прижми. Не тряси. И смотри, чтоб рубаха не раскрылась.
Юрка принял свёрток так осторожно, будто ему дали не младенца, а весь земной шар. Ребёнок был неожиданно тёплый и лёгкий. Он шевельнулся под рубахой, пискнул, ткнулся лицом Юрке в грудь.
Юрка оцепенел.
— Дядь Вань…
— Что?
— Он живой.
— Спасибо, сообщил. Иди.
Они снова двинулись.
Теперь путь стал ещё тяжелее.
Над лесом смеркалось. Бой за высотой постепенно глох. И от этого становилось страшнее. Пока гремело — значит, там ещё держались свои. Когда стихнет — кто знает, чьи шаги послышатся за спиной.
— Они там… — тихо сказал Юрка, не договорив.
Иван понял.
— Держатся.
— А если…
— Держатся, сказал.
Юрка замолчал.
К ночи они вышли к опушке. Дальше лежало поле, уже тёмное, с полосой кустов по краю. За полем чернела дорога. На дороге иногда вспыхивали дальние отсветы — то ли фары, то ли зарево.
Иван остановился.
— Здесь переждём.
— До утра? — спросила Симка.
— До рассвета. Ночью с Любой и малыми далеко не уйдём. А утром двинем к своим.
Дети попадали на землю, где стояли. Усталость свалила их сильнее страха. Кто-то уснул сразу, с открытым ртом. Кто-то ещё долго всхлипывал во сне. Девочка выпустила котёнка из рук, но тот никуда не ушёл, свернулся клубком у неё на груди.
Любу уложили под кустами. Младенца положили ей на грудь. Юрка сам, не дожидаясь приказа, снял с себя гимнастерку, накрыл младенца.
— Ишь ты, — сказал Иван. — Уже привык.
— Он замёрзнет.
— А ты не замёрзнешь?
— Я боец.
Симка сидела неподалёку, обняв колени. В темноте её косы казались чёрными.
— Тебе страшно? — спросил Юрка.
— Нет.
— Врёшь.
— А тебе?
— Страшно.
Симка посмотрела на него уже иначе.
— Я думала, бойцам не страшно.
— Дура ты, Семёновна. Всем страшно.
— Тогда как же вы воюете?
Юрка долго молчал.
— Не знаю. Наверно, потому что по-другому нельзя.
Она опустила глаза.
Перед рассветом пошёл мелкий холодный дождь. Он шуршал по листьям, прибивал пыль, смывал с лиц копоть. Иван поднял всех ещё в полутьме.
— Встаём. Живые — значит, идём.
Люба была слаба, но уже могла немного переставлять ноги. Иван поддерживал её, Юрка нёс ребёнка, Симка снова вела детей. Теперь они шли молча. Даже малыши понимали: осталось немного, но это «немного» может оказаться самым страшным.
К своим они вышли вечером.
Сначала увидели следы колёс. Потом — брошенный ящик из-под патронов. Потом из кустов раздалось:
— Стой! Кто идёт?
Иван поднял руку.
— Свои! Дети с нами! Роженица!
Из кустов выскочили двое красноармейцев. Один, увидев процессию, перекрестился машинально, сам того не заметив.
— Откуда вы такие?
Иван хотел ответить, но просто махнул рукой. Ребятишки уже сидели на земле, больше не в силах двигать ногами.
Детей отвели в расположение. Любу с младенцем — к медикам.
К вечеру в подразделении уже знали историю. И как Иван Кузьмич под огнём вытащил девчонку из дыма. И как нашёл в лесу пятнадцать детей. И как принимал роды под елью, завернув мальца в собственную рубаху.
Сначала его дразнили:
— Эй, Иван-повитуха!
Он сердился:
— Ещё раз скажешь — сам рожать начнёшь.
Прозвище не прижилось.
Прижилось другое.
Крёстный.
— Крёстный, хлеба оставь.
— Крёстный, патронов подай.
— Крёстный, ты у нас теперь за жизнь отвечаешь.
Иван ворчал, ругался, но не возражал.
А Юрку с тех пор иногда называли помощник Крёстного. Он краснел, сердился, но где-то в глубине души это прозвище берёг.
Симку и остальных детей через несколько дней отправили в тыл. Перед отправкой она нашла Юрку у разбитой кухни, где он чистил винтовку.
На ней было уже чистое платье, но косы всё равно торчали растрёпанно, и на щеке темнела та самая царапина.
— Юра, — сказала она.
Он поднял голову. Почему-то от того, что она назвала его Юрой, а не бойцом, стало неловко.
— Чего тебе, Семёновна?
Она протянула ему маленький узелок.
— Это тебе.
— Что там?
— Сухарь. И ленточка.
— Зачем мне ленточка?
— На память.
Он взял узелок осторожно.
— А тебе?
— У меня вторая есть.
Она помолчала, потом сказала быстро:
— Нас в детский дом повезут. Там сказали, можно письма писать. Я тебе напишу.
— Куда?
— На фронт.
Юрка усмехнулся.
— На фронте адрес большой.
— А я всё равно найду.
— Упрямая ты.
— А ты маленький.
— Опять?
Она улыбнулась.
— Но настоящий.
Юрка не знал, что ответить. Он только вынул из кармана огрызок карандаша и на клочке бумаги написал свой полевой адрес — криво, торопливо, с ошибкой в цифре, которую потом зачеркнул.
— Вот. Только… писать-то о чём?
Симка пожала плечами.
— О том, что живая. А ты пиши, что тоже живой.
Он кивнул.
— Ладно.
Машина, увозившая детей, тронулась уже к вечеру. Симка сидела у борта рядом с девочкой с котёнком. Когда машина поехала, она вдруг поднялась, ухватилась за край борта и крикнула:
— Юрка!
Он шагнул вперёд.
— Ты только не пропади!
Он хотел крикнуть что-то весёлое, бодрое, солдатское. Но горло сжало.
— Не пропаду! — выкрикнул он в ответ.
Машина скрылась за поворотом.
И война снова сомкнулась вокруг.
Потом были другие высоты, другие окопы, другие дороги. Был снег, который чернел от копоти. Были весенние распутицы, когда сапоги не вытащить из грязи. Были атаки, после которых Юрка седел на один волосок, и письма из дома, где мать писала крупными буквами: «Живи, сынок».
А однажды пришёл тонкий треугольник, сложенный неровно, будто его долго носили в кармане.
Он сидел на бревне возле землянки, держал письмо в руках и почему-то не решался открыть. Иван, проходя мимо, остановился.
— От кого?
— От Симки.
— Из дыма которая?
— Угу.
— Читай. Чего смотришь, будто там приказ о расстреле?
Юрка развернул листок.
Писала Симка неровно, старательно, с кляксами.
«Здравствуй, Юра. Мы живы. Нас привезли далеко, тут тихо, только я всё равно иногда слышу, как гремит. Тётя Люба тоже жива. Её мальчика назвали Иваном. Она сказала, что в честь дяди Вани. Я учусь хорошо. Котёнок тоже живёт с нами, только его не разрешали, а мы спрятали. Ты пиши, что живой. Симка».
Юрка дочитал и долго молчал.
Иван сел рядом.
— Ну?
— Мальца Иваном назвали.
Иван отвернулся, будто стал рассматривать лес.
— Дураки. Нашли имя.
— Хорошее имя.
— Сам знаю, что хорошее.
Юрка улыбнулся.
Потом достал карандаш и на обороте старой карты начал писать ответ.
«Здравствуй, Серафима Семёновна. Я живой. Дядя Ваня тоже живой и ругается, как прежде. За мальца спасибо. Ты учись. Котёнка не выдавай. Мы тут держимся. Ты тоже держись. Юра».
Он хотел дописать ещё что-нибудь — про ленточку, которую носил в нагрудном кармане вместе с документами; про то, что иногда во сне ему слышится не вой снарядов, а первый крик ребёнка под елями; про то, что из всего страшного больше всего помнит не немцев, не дым, не высоту, а девчонку в мужской шапке, вышедшую из огня, будто сама жизнь решила пробиться сквозь войну.
Но не написал.
Только сложил письмо и сказал Ивану:
— Крёстный, как думаешь, дойдёт?
Иван посмотрел на него исподлобья.
— Дойдёт. Куда ему деваться?
И письмо дошло.
А потом пришло второе.
Потом третье.
Симка писала о детском доме, о строгой заведующей, о маленьком Иване, который рос крикливым и крепким, о том, что она научилась пилить дрова ровно, а суп у них жидкий, но горячий. Иногда в письмах попадались смешные слова, иногда — пятна, будто на бумагу капала вода. Юрка не спрашивал, от дождя ли.
Он отвечал коротко, по-солдатски: «Жив. Цел. Иду дальше». Но каждое письмо начинал одинаково:
«Здравствуй, Серафима Семёновна».
И всякий раз, когда бой становился особенно тяжёлым, когда земля снова вставала дыбом и дым закрывал свет, Юрка вспоминал ту высоту без имени.
И тогда Юрке казалось: если девчонка смогла пройти через огонь, если ребёнок смог родиться под грохот снарядов, если письмо смогло найти его посреди войны, — значит, жизнь побеждает.
Значит, надо держаться.
Значит, кто-то обязательно выйдет из дыма живым.
Дорогие, сегодня святой праздник, который у каждого из нас отзывается болью и радостью одновременно. Предлагаю в комментариях внести имя защитника Родины и той, кто этого защитника ждал дома и за него молился. Вспомним, склоним головы, помянем…
Продолжение "Не родись красивой" читайте завтра.