Борщ Раиса Семёновна сварила к двум, с фасолью, как любит Нинок, и хорошей сметаной из «Перекрёстка». Костя заехал в половине третьего, без звонка, с виноватым видом, пробки, мам, вы не представляете. Нинок, чуть позже, с тортом «Прага» в фирменном пакете. Ирина с мужем последними.
Сели. Налили борщ. Витя взял ложку, и положил рядом с тарелкой телефон экраном вниз.
Это был нехороший признак. За сорок четыре года совместной жизни Раиса Семёновна выучила мужа по таким вот мелочам.
— Тут такое дело, — начал Витя. — Вчера вечером получил письмо. В общем, сами прочитайте — я сам ещё не разобрался.
Нинок первая взяла телефон. Прочитала молча. Отдала Ирине. Костя заглядывал через плечо сестре и всё время хмурился.
Раиса Семёновна борщ не отложила. Взяла ложку и начала есть.
Аккаунт без фотографии: Бригитта Майер. Писала по-русски, с ошибками, но понять можно. Мать её, Хайди, умерла два года назад. Перед смертью рассказала дочке про советского военного инженера по имени Виктор, Дрезден, осень семьдесят восьмого года. Хочет найти, не он ли.
За окном в апрельских тополях чирикала какая-то птица. Настырно так, не замолкала.
Витя сидел и смотрел на скатерть.
— Пап, — сказал наконец Костя, — это вообще серьёзно?
— Я сам не понимаю, — ответил Витя. — Поэтому и показал.
Нинок положила телефон на стол.
— Слушайте, ну надо ответить. Написать — объяснить, кто ты, откуда. Это же элементарно.
— Нин, — Костя не дал договорить, — мам с папой сорок четыре года прожили. Сорок четыре. И тут прилетает из Германии, и ей — «ответить». Ты слышишь себя вообще?
— Кость, я не говорю, что это правда. Я говорю — выяснить надо. Раз уж письмо пришло, раз папа нам сам показал.
— Вот выяснишь, и что? — Костя опустил ложку. — Немецкую родню принимать?
— Ну чего ты сразу... — начала Ирина.
— Чего сразу! Мам вот сидит, борщ ест.
— Ну и правильно, — спокойно сказала Ирина. — Папа же сам нам показал. Значит, хотел объяснить. Дайте ему скажет.
Понятное дело, у каждого была своя правда. Витя пока ни одной из них не высказал, молчал и рассматривал скатерть, будто впервые её видел.
Раиса Семёновна встала, взяла свою тарелку и вышла на кухню. Тихонько, чтоб не мешать.
В кухне никого не было.
Она поставила тарелку в раковину, открыла кран. Вода была холодная, в Марьино весной вода всегда холодная, будто труба не успевает прогреться. Раиса Семёновна держалась за холодный металлический край и смотрела в окно.
Двор. Апрель. Серая полоска старого льда у бордюра, ещё не растаял. Через несколько дней и он сойдёт.
Дрезден, осень семьдесят восьмого.
Витя вернулся из ГДР в восьмидесятом. Ей тогда было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Он привёз немецкий кофе в синей жестяной банке с золотыми буквами, «Рикко», она его потом долго хранила на полке. И аккордеон, который так и пролежал в коридоре под вешалкой, пока не переехали. Через полгода после возвращения поженились. Сорок четыре года назад.
Раиса Семёновна ревнивой никогда не была. Ну то есть, была, конечно, молодые же были, всякое бывало. Но не с немецкими письмами из прошлого. Странное дело: сидит вот она на кухне в Марьино, а обиды особой как бы и нет. Вот тебе раз, семьдесят два, борщ варишь, и такое. Есть что-то другое, тихое, немного усталое. Усталость от самой ситуации. Что надо теперь разбираться.
— Мам, — высунулась в кухню Нинок. — Ты там как?
— Нормально. Сейчас иду.
Холодильник гудел, он всегда так гудел, и Раиса Семёновна всегда откладывала его менять. В комнате продолжали что-то обсуждать вполголоса.
Она прополоскала тарелку, вытерла руки и вошла обратно.
Дети примолкли. Витя поднял голову.
Раиса Семёновна села на своё место. Взяла чашку чаю. Оглядела стол, торт ещё не разрезали.
— Ну, — сказала она, — давайте выяснять. Раз уж такое дело.
Костя открыл рот.
— Мам...
— Кость, — она посмотрела на него спокойно. — Нам с папой по семьдесят с лишним. Если тут что-то есть — лучше знать, чем гадать. Ну, мне кажется.
Ирина молча накрыла руку матери своей ладонью, тёплой, твёрдой.
Слово за слово, Витя достал из комода потрёпанный блокнот (он в нём всегда что-то записывал, ещё с советских времён, командировки, переводы, числа). Полистал. Нашёл нужную страницу.
— Вот. — Положил раскрытым перед Нинок. — В Дрездене я был в феврале и в марте семьдесят восьмого. Видишь запись? А потом — переводят в Котбус. До конца командировки.
Нинок взяла телефон, перечитала письмо.
— Пап. Она пишет — «осень семьдесят восьмого». Октябрь-ноябрь.
— Вот именно, — Витя кивнул. — Осенью я в Котбусе уже был. В Дрездене осенью — нет.
Ирина проверила ещё раз, сама, отдельно. Покивала:
— Точно. Осень. Значит, не совпадает.
— Значит, не я, — согласился Витя.
Помолчали. Потом Костя, без злости, просто чтоб что-то сказать:
— Ну вот. Не он, значит.
— Да, — сказал Витя. Хотя без особого облегчения — как человек, который понимает: тот советский Виктор из осени семьдесят восьмого всё равно где-то был. И дочка его эта — вот, ищет. Как-то оно всё было.
Раиса Семёновна налила мужу чаю.
— Нинок, напишите ей вежливо. Что не тот человек, даты не совпадают, желаем удачи. Она же ищет — пусть ищет дальше.
Нинок написала тем же вечером, коротко, на русском.
Разъехались к шести.
Посуду Раиса Семёновна домыла сама, дочки предлагали помочь, но она отмахнулась. Любила это дело, честно говоря. Стоишь, вода тёплая, мысли сами расходятся.
За окном двор, апрель. Та самая серая полоска льда у бордюра. На лавочке у подъезда, молодёжь, двое ребят и девчонка в красной куртке, хохочут над чем-то в телефоне.
Витя подошёл, постоял рядом молча.
— Обиделась? — спросил тихо.
— Нет, — сказала Раиса Семёновна. — С чего обижаться-то. Разобрались же.
Больше они про это не говорили. Ответила ли им Бригитта Майер, Раиса Семёновна так и не знает. Витя телефон убрал в ящик и не доставал.
Вы бы хотели, чтобы муж рассказал вам о таком письме, или лучше пусть молчал бы? Я бы, наверное, и сама не сразу решила. Если узнали родителей или себя в этой истории, подпишитесь: здесь рассказы о том, о чём обычно молчат за воскресным столом.