Я считала пельмени.
Не людей за столом, не приборы, не салфетки — пельмени. В дорогой крафтовой упаковке из «ВкусВилла», с фермерской говядиной, пятьсот восемьдесят рублей за пачку. Тридцать штук. На троих взрослых людей в обычный вечер — впритык. Я стояла у плиты и думала, что завтра надо будет перехватить с кредитки пару тысяч до аванса, потому что наличных больше нет, а Миша придёт с учёбы голодный.
Витя сидел за кухонным островом из искусственного камня, листал телефон и говорил что-то про ТО для своей машины. Потом, не отрываясь от экрана, сказал:
— Лен, я Кристине деньги перевёл. На платье.
— Какие деньги? — спросила я, не оборачиваясь.
— Ну, с копилки. Триста пятьдесят.
Я аккуратно высыпала пельмени в кипяток. Тридцать штук. Пар поднялся, оседая на глянцевых фасадах вытяжки. Триста пятьдесят тысяч.
— Витя, — сказала я. — На накопительном было четыреста.
— Ну, полтинник оставил. На всякий случай.
Я работаю главным бухгалтером в строительной фирме. У меня хорошая зарплата — сто тридцать тысяч на руки. Витя работает руководителем отдела продаж, получает около ста. Двести тридцать тысяч в месяц на семью в нашем городе — это деньги, с которыми можно не считать пельмени.
Но мы вечно пустые. Мы живем в состоянии хронического, элегантного финансового голода.
Из наших денег семьдесят пять тысяч уходит на автокредит за Витин BMW X5 — пятилетний, но «в идеале», потому что Вите по статусу не положено ездить на корейце. Ещё шестьдесят пять — ипотека за эту стометровую квартиру в престижном ЖК. Нам не нужна была такая огромная, но Витя сказал, что это инвестиция.
Остальное сжирают кредитки и рассрочки. Последние айфоны — «мы же с клиентами работаем». Итальянские обои в коридоре, которые мы клеили в долг. Робот-пылесос за восемьдесят тысяч, абонементы в премиум-фитнес, куда мы ходим раз в месяц. Мы покупаем вещи, которые нам не по карману, чтобы казаться успешнее, чем мы есть.
Именно поэтому я третью зиму хожу в старом пуховике — на хорошую дубленку свободных денег нет, а покупать масс-маркет Витя мне запретил, «чтобы не позориться». Я отказалась от имплантов — два зуба ждут своей очереди, потому что один имплант стоит семьдесят тысяч, а у нас как раз «полетела» коробка передач на BMW.
Но мамин юбилей — семьдесят лет — был для меня святым. Двенадцатого декабря.
Три года я ужимала свои личные траты. Я откладывала свои квартальные премии. Я хранила их на Витином премиальном банковском счете — там был повышенный процент на остаток, и мне, как бухгалтеру, казалось это грамотным решением.
Я хотела снять закрытый зал в ресторане «Панорама» — двести тысяч за вечер. Хотела купить маме путёвку в хороший санаторий в Кисловодске. Хотела, чтобы мама, которая всю жизнь проработала в архиве за копейки и штопала колготки, один раз в жизни села в красивом зале и поняла: её дочь успешна. Её дочь смогла.
Четыреста тысяч. Я собирала их три года, пряча от наших бесконечных статусных кредитов.
— На какое платье, Витя?
Я повернулась. Он поднял глаза от телефона. Взгляд был слегка виноватый, но упрямый.
— Кристина выходит замуж. Я тебе говорил.
— Ты говорил, что они расписываются и летят в Турцию. Без торжества.
— Олег передумал. У него родители — там отец совладелец сети автосалонов. Они делают свадьбу в загородном клубе. Лен, ну я не могу отправить дочь туда в дешёвке с рынка! Платье должно быть брендовое. Там одно платье двести двадцать стоит. Плюс стилист, туфли. Я добавил, чтоб уж всё сразу.
Кристина — дочь Вити от первого брака. Двадцать четыре года. Мы видимся пару раз в год. Она приезжает к отцу, смотрит на наш итальянский кухонный гарнитур, на кофемашину за сотню тысяч и, кажется, искренне верит, что мы спим на золоте.
— Витя, — я выключила огонь под кастрюлей. — Триста пятьдесят тысяч — это деньги на мамин юбилей. Ты это знал.
— Лен, ну ты пойми меня! — он повысил голос, защищаясь. — Я отец! Там такие сваты, если Кристина будет выглядеть как бедная родственница, меня же засмеют. Это репутация. А юбилей… ну, восьмое декабря.
— Двенадцатое.
— Двенадцатое, да. Лен, ну куда тёть Тамаре этот пафосный ресторан? У неё от этих официантов давление поднимется. Дома сделаем, по-семейному. Закажем доставку из хорошего места.
Я вытащила пельмени шумовкой. Тридцать штук. Положила в три тарелки. Мише — двенадцать, Вите — двенадцать, себе — оставшиеся шесть.
— По-семейному, — повторила я ровным голосом.
Я села напротив него. Я смотрела на нашу кухню.
Глянцевые фасады за полмиллиона. А за одним из них прячется пустая ниша — встроенный холодильник сломался год назад, ремонт стоит девяносто тысяч. Поэтому в углу кухни, портя весь дизайнерский вид, стоит дешёвый гудящий «Атлант», купленный на Авито как временное решение. Он стоит там уже десять месяцев.
Кран над мойкой из искусственного камня подкапывает. Вызвать сантехника из фирменного сервиса — пять тысяч за выезд. Витя обмотал трубку под раковиной синей изолентой. В квартире за шестнадцать миллионов мы живем с изолентой под раковиной и гудящим старым холодильником, потому что все деньги уходят на обслуживание нашего «успеха».
Миша пришел с учёбы. Он у меня от первого брака, учится в институте, параллельно подрабатывает, чтобы не просить у отчима на карманные расходы. Сел, посмотрел на нас.
— Что случилось? — спросил он.
— Ничего, — сказал Витя, нарезая пармезан.
— Витя перевёл деньги с маминого юбилея на свадебное платье Кристине, — сказала я.
Миша положил вилку.
— Сколько?
— Триста пятьдесят. Оставил пятьдесят.
Миша посмотрел на отчима. Витя раздраженно бросил сыр на тарелку:
— Так, давай без этих взглядов! Это взрослые дела. Это статус семьи.
— Мама себе зубы три года не делает ради этого статуса, — тихо сказал Миша.
Встал, взял свою тарелку и ушел в комнату.
На следующий день я отменила бронь в «Панораме». Десять тысяч аванса сгорели.
Я не стала устраивать истерик и скандалов. Скандалить имеет смысл, когда человек не понимает, что делает. Витя всё понимал. Просто для него казаться богатым перед новыми родственниками дочери было важнее, чем моё трёхлетнее терпение.
Пятидесяти тысяч хватило. Я купила маме в подарок хорошую массажную накидку на кресло, о которой она мечтала, заказала качественную еду из ресторана домой — без пафоса, просто вкусный ужин.
Двенадцатого декабря мама пришла к нам. В синем платье, с коробкой конфет для меня. Она осмотрела наш дорогой коридор, села за кухонный остров.
Мы пили вино. Витя старался быть обаятельным, говорил тосты про здоровье. Мама благодарила. В какой-то момент холодильник в углу громко задрожал компрессором. Мама посмотрела на него, потом на меня и тихо сказала:
— Леночка, главное, что вы вместе. А рестораны эти… да ну их. Мне с вами тепло.
Я улыбалась и кивала.
В январе Кристина прислала Вите фотографии со свадьбы. Он показывал их мне с гордостью.
Загородный клуб. Белоснежные шатры. Платье — действительно роскошное, с длинным шлейфом. Кристина выглядит как принцесса. Рядом Олег, сваты в бриллиантах и дорогих костюмах.
— Ну согласись, уровень! — сказал Витя, листая фото. — Не стыдно было перед людьми.
— Уровень, — согласилась я.
Я встала и пошла на кухню. Налила себе воды. Открыла шкафчик, достала конфету из маминой коробки.
Я смотрела на капающий дизайнерский кран. На изоленту под раковиной. Я думала о том, что через неделю нам платить по кредитам сто сорок тысяч рублей, а у нас на картах останется тысяч двадцать до конца месяца. И мы снова будем покупать пельмени и делить их поштучно.
Я ела конфету и чувствовала странное, непривычное облегчение.
Я поняла, что больше не буду копить. Не буду прятать премии на чужих счетах. Не буду откладывать поход к стоматологу. Я вдруг очень ясно осознала: этот брак, как наша дорогая кухня, — только красивый глянцевый фасад. А за ним — сломанная техника, изолента и пустота. Изоленту можно менять, фасад можно натирать до блеска.
Но я больше не хочу тратить на это свою жизнь.