– Отдай! Это Костино!
Мальчик даже не повернулся. Сжал совок двумя руками и пошёл к горке. Спокойно, как будто так и надо. Мой Костя стоял рядом, нижняя губа дрожала.
Я посмотрела на лавочку рядом. Мама этого мальчика сидела, уткнувшись в телефон. Розовый чехол, наращённые ногти, наушник в ухе. Она ни разу не подняла голову. Ни разу.
Три года мы живём в этом дворе. После развода с Олегом я забрала Костю и переехала сюда, в однушку на четвёртом этаже у парка. Двор тихий, зелёный, две песочницы, горка, качели. Мамы все свои, здороваемся, присматриваем за детьми друг друга. Нормальный двор. Был нормальный – пока в начале июня не появилась Жанна.
Жанну я сначала даже не заметила. Она садилась на крайнюю лавочку, втыкала наушник и пропадала в телефоне. Могла просидеть два часа, не поднимая глаз. А её Артём, пять лет, крупный, на голову выше Кости, носился по площадке и брал всё, что видел. Чужие формочки, чужие мячи, чужие самокаты. Просто подходил и забирал.
В первый раз я подумала: ладно, бывает. Дети. Но к третьему дню стало ясно: это не «бывает». Это система.
Я подошла к Жанне. Вежливо. Улыбаясь.
– Простите, ваш сын забрал у моего совок. Можете попросить его вернуть?
Она вытащила наушник. Посмотрела на меня так, будто я прервала важные переговоры.
– Они играют, – сказала она. – Дети сами разберутся.
И вставила наушник обратно. Наращённые ногти заскользили по экрану.
Я стояла перед ней. Секунду. Две. Пять. Она уже скроллила ленту. Для неё разговор закончился.
Я пошла к Артёму сама. Присела перед ним на корточки.
– Мальчик, это не твоя игрушка. Можешь вернуть, пожалуйста?
Он посмотрел на меня. Молча протянул совок. Без истерики, без слёз. Просто отдал. Ему никто раньше не объяснял, что так нельзя? Или объяснял, но ему было всё равно?
Я вернула совок Косте. Он прижал его к себе двумя руками.
– Спасибо, мам.
Я села на свою лавочку. Меня даже чуть затрясло. Смешно, из-за пластикового совка. Но трясло не от совка. От того, что взрослая женщина сидит в двух метрах от своего ребёнка и ей совершенно плевать, что он делает.
Костя играл дальше. Но я заметила: он пересел. Раньше лепил в центре песочницы. А теперь в дальнем углу, ближе ко мне. И оглядывался. Каждые полминуты поднимал голову и проверял, где Артём.
Четыре года. И уже оглядывается.
Ирина Павловна, соседка с третьего этажа, подсела ко мне. Шестьдесят лет, крупная, голос как у завуча.
– Это Жанна, – сказала она. – Недавно переехала в шестой подъезд. Я уже видела: её мальчик у Наташиной дочки куклу отобрал на днях. Жанна даже головы не повернула. Наташа сама пошла, забрала. А Жанна ей потом скандал устроила, мол, как ты смеешь к моему ребёнку подходить.
Я посмотрела на Ирину Павловну.
– Скандал? Из-за того, что забрала свою игрушку?
– Ну. Кричала на весь двор. Полицией грозила.
Я промолчала. Сжала руки в коленях. Видимо, я не первая.
Вечером Костя уснул быстро. Я стояла у окна с кружкой. Внизу тот же двор, та же горка, пустые лавочки. Тишина. Но я уже чувствовала: это только начало.
***
На следующий день всё повторилось. Жанна на лавочке. Телефон, наушник, ногти. Артём на площадке.
Костя играл в песочнице. Лепил куличики. Синяя панамка, худенькие руки, высунутый от усердия язык. Я сидела рядом, помогала трамбовать формочку.
Артём подошёл. Тихо, сзади. Я не успела среагировать. Он дёрнул ведёрко прямо из рук Кости. Резко, с силой. Песок полетел Косте в лицо, в глаза, в рот.
Костя заплакал. Не заорал, он вообще тихий мальчик. Сел в песок и заплакал, тёр глаза кулаками.
Я подхватила его. Вытирала лицо влажной салфеткой. Песчинки на ресницах, на губах. Глаза красные, слезятся.
– Мамочка, больно, – прошептал он.
Я усадила его на лавочку, дала бутылку с водой и пошла к Жанне. Руки сжимались сами.
– Ваш сын только что вырвал ведёрко у моего ребёнка. Песком в лицо попало. В глаза.
Жанна подняла взгляд. Нехотя, будто голова весит тонну.
– Ну и что? Это песочница. Там песок. Дети так играют.
– Он не играет. Он отбирает. Это второй день подряд.
– Слушайте, не надо мне указывать, как воспитывать моего ребёнка. Ваш тоже мог крепче держать.
– Ему четыре года. Вашему пять. И ваш гораздо крупнее.
Жанна закатила глаза.
– Ну так закаляйте своего. Мир жестокий.
Она вставила наушник. Разговор окончен. Опять.
Я стояла перед ней секунд десять. Она листала ленту. Палец скользил по экрану. Как будто ничего не произошло.
Я вернулась к Косте. Он стоял у песочницы, прижимал к себе формочку. Ведёрко Артём утащил к горке.
– Мам, пойдём домой, – сказал Костя.
– А ведёрко?
– Не надо. Пусть играет.
Четыре года. Мальчик в четыре года уже решил, что проще отдать, чем связываться. Что легче уйти, чем защитить своё. Меня обдало горячим изнутри, от рёбер до горла.
Я подошла к Артёму.
– Ведёрко Костино. Ты можешь попросить поиграть. Но забирать нельзя. Отдай, пожалуйста.
Он скривился. Бросил ведёрко на землю и убежал.
Я подняла его. Отряхнула. Костя уже ждал у калитки. Молча. Голова опущена.
Я протянула ему ведёрко. Он взял, прижал к себе.
– Мам, я больше не хочу здесь гулять.
Горло перехватило. Три года мы ходим в этот двор. Это его двор. Его песочница, его горка, его качели. И мой сын боится выходить из-за одного мальчика, чья мать не может оторваться от экрана.
Дома я промыла ему глаза под краном. Покраснение не спадало. Костя сидел на табуретке и болтал ногами. Тихий. Молчал.
– Костик, ты хочешь есть?
– Нет.
– Мультик посмотрим?
– Нет.
– А что хочешь?
Он посмотрел на меня снизу вверх. Серьёзно, как взрослый.
– Мам, почему тот мальчик всё забирает?
Я не знала, что ответить. Потому что его мама не смотрит? Потому что его никто не научил? Потому что взрослым людям иногда наплевать?
– Он ещё не научился, – сказала я.
– А когда научится?
Я промолчала.
Вечером считала. Два раза подходила к Жанне. Два разговора. Каждый об одном и том же: «дети разберутся», «подумаешь», пожатие плечами. Артём тащит всё, что видит. А Жанна сидит и скроллит.
Что мне делать? Перестать выходить? Сменить площадку? Из-за одной женщины, которой наплевать?
Через два дня Костя отказался гулять. Наотрез. Я уговаривала его пятнадцать минут. Достала новые формочки, пообещала мороженое. Он сидел на диване, обнимал подушку и мотал головой.
– Там этот мальчик. Он опять заберёт.
Я села рядом. Обняла его. Маленький, тёплый, пахнет шампунем. Мой сын не хочет выходить из дома. В свой двор. В июне. Потому что одна женщина не может убрать телефон на пять минут.
***
В субботу приехал мой отец. Привёз Косте подарок, пожарную машинку на пульте управления. Красная, с выдвижной лестницей, с мигалками. Дед ездил в три магазина, выбирал специально. Хотел именно с пультом, чтоб Костя сам рулил.
– Вот, – сказал он, протягивая коробку. – Для настоящего пожарного.
Костя открыл коробку и завизжал. Схватил машинку, прижал к груди. Глаза огромные, блестящие. Отец показал мне чек. Тысяча двести рублей. Улыбался гордо.
– Пусть во дворе погоняет. Что ей дома стоять на полке.
Я сомневалась. Очень сомневалась. Но Костя уже натягивал сандалии. Впервые за три дня согласился выйти. Я не могла ему отказать.
Мы спустились. Двор, солнце, тополиный пух. Костя сел на лавочку, поставил машинку на асфальт и нажал кнопку. Машинка поехала. Мигалки загорелись. Костя засмеялся в голос, запрокинув голову. Я давно не слышала этот смех.
Я стояла рядом. Не на лавочке – стояла. Следила.
Жанна сидела на своём месте. Наушник, экран, ногти. Артём катался на качелях. Но я видела: он уже повернул голову. Заметил машинку. Глаза круглые, рот приоткрыт.
Живот свело.
– Костя, не отпускай машинку далеко, – сказала я тихо.
Но Костя увлёкся. Машинка уехала к горке, мигала красным на солнце.
Артём спрыгнул с качелей. Я даже крикнуть не успела. Он схватил машинку на бегу. Костя охнул, пульт выскользнул из рук и хлопнулся на асфальт. Батарейки выскочили, покатились по дорожке. Артём побежал к лавочке, где сидела Жанна. К ней, как будто под защиту.
Костя стоял с пустыми руками. Секунду просто стоял. Потом побежал следом. Артём обернулся и толкнул его. Одной рукой, не глядя. Костя упал на колени. Ладони об асфальт – тонкие, маленькие ладони.
Я уже бежала. В ушах гудело, в горле ком. Подхватила Костю, посадила на бортик песочницы. Колени красные, на ладонях ссадины. Он не плакал. Сидел и смотрел, как Артём уносит его машинку.
Артём сел на лавочку рядом с Жанной. Крутил машинку в руках. Дёргал лестницу вверх-вниз. Тянул колёса. Жанна не шевельнулась. Телефон, экран, ногти.
Я услышала хруст. Тихий, пластиковый. Артём дёрнул заднее колесо. Штырёк треснул, колесо повисло криво, еле держалось. Артём продолжал вертеть её, ковырял мигалку на крыше.
Пять минут. Машинка прожила на улице пять минут. Дед ездил в три магазина. Тысяча двести рублей. Костя первый раз за три дня согласился выйти – и вот.
Я посмотрела на Жанну. Она сидела в телефоне. В двух метрах от своего сына. Он только что толкнул четырёхлетнего ребёнка, отобрал подарок и сломал его. А она листает ленту.
Два раза за неделю я подходила. Два раза просила по-хорошему. Оба раза «дети разберутся». И вот третий. Сколько ещё просить? Сколько?
Я подошла к Артёму. Наклонилась. Спокойно.
– Верни машинку, пожалуйста.
Он прижал её к себе.
Я аккуратно разжала его пальцы. Не дёрнула – разжала. Двумя руками, палец за пальцем. Забрала машинку.
Артём завопил. На весь двор. Жанна подскочила, будто её пружиной подбросило. Телефон в руке, глаза дикие.
– Вы что делаете?! Не трогайте моего ребёнка!
– Я не трогаю вашего ребёнка. Я забираю свою игрушку.
– Какую игрушку?! Он играл!
– Он отобрал. У моего сына. Толкнул его. И сломал колесо. Смотрите.
Я подняла машинку. Показала. Заднее колесо болталось на обломке штырька.
– Это ваш сын сделал. Пока вы сидели в телефоне.
Жанна покраснела. Не от стыда – от злости. Вены на шее вздулись.
– Вы не имеете права трогать чужих детей! Я вызову полицию!
– Вызывайте. И заодно расскажете, почему ваш сын каждый день отбирает чужие вещи, ломает их, толкает маленьких детей, а вы сидите в наушниках. Третий раз за неделю. Третий.
Мамы вокруг уже смотрели. Три лавочки, пять женщин. Все слышали.
Жанна развернула телефон экраном ко мне. Включила камеру.
– Я снимаю! Эта женщина напала на моего ребёнка! Все видели?
– Я забрала свою игрушку, – сказала я. Голос ровный, хотя внутри всё тряслось. – Свою. Которую ваш сын вырвал у моего четырёхлетнего ребёнка, толкнул его на асфальт и сломал. Машинка стоит тысячу двести рублей. Дедушка подарил сегодня утром.
Я повернулась к мамам.
– Вы все видели, что было. Каждый день одно и то же. Он отбирает, она в телефоне. Я три раза за неделю подходила и просила. По-человечески.
Ирина Павловна с третьего этажа встала с лавочки. Голос ровный, твёрдый.
– Жанна, она вам правду говорит. Я своими глазами видела: и вчера, и позавчера. И Наташе из пятого подъезда ваш Артём куклу сломал на прошлой неделе. Тоже было «подумаешь».
Жанна опустила телефон. Посмотрела по сторонам. На Ирину Павловну, на меня, на мам. Все молчали.
– За машинку тысячу двести рублей, – сказала я. – Колесо сломано. Не моим ребёнком.
– За колесо?! – Жанна засмеялась. Коротко, тонко, на выдохе. – Суперклей купите за сто рублей и приклейте.
– Мой ребёнок, моя игрушка. Сломали, платите.
Жанна схватила Артёма за руку. Он ещё ревел, размазывая слёзы.
– Пойдём. Тут одни ненормальные.
Потащила к калитке. Артём упирался, выворачивался. Она тянула. Калитка хлопнула.
Тихо стало. Качели скрипнули от ветра. Тополиный пух кружился над дорожкой.
Я стояла с машинкой. Пальцы белые. Колесо висело криво на треснувшем штырьке.
Костя подошёл. Тронул меня за штанину.
– Мам, а ты не злая?
Я присела перед ним.
– Нет, Костик. Я не злая. Я забрала нашу машинку. Потому что она наша.
Он кивнул. Серьёзно, по-взрослому.
– А колесо приклеим?
– Приклеим.
Ирина Павловна подошла. Положила руку мне на плечо.
– Правильно. Давно пора было.
Но я видела лица. Не все кивали. Света с первого этажа покачала головой. Тихо сказала соседке:
– Чужого ребёнка хватать, это перебор. Надо было мать дождаться.
Я слышала. И меня обдало холодом. Мать дождаться? Какую мать? Которая три раза за неделю сказала «дети разберутся» и воткнула наушник обратно?
***
Прошла неделя. Жанна гуляет теперь на другой площадке, через дорогу. Мы не здороваемся. Видела её два раза. Она отворачивается. Делает вид, что не замечает.
Мне передали, что она рассказывает другим мамам свою версию. «Набросилась на ребёнка». «Чуть руку не вывернула». «Агрессивная ненормальная мамашка». Наташа из пятого подъезда слышала это своими ушами на детской площадке у поликлиники. Жанна стояла с двумя мамами и рассказывала, как «психованная соседка напала на её пятилетнего сына».
Я машинку забрала. Двумя руками. Аккуратно разжала пальцы. Даже голоса не повысила.
Ирина Павловна видела Жанну на той площадке. Говорит, Артём уже и там отобрал у кого-то самокат. Жанна сидела в телефоне в наушниках. Всё как обычно.
Колесо мы приклеили суперклеем. Дед приехал, помог. Ругался тихо, себе под нос. Машинка ездит, но чуть кривовато берёт направо. Костя не замечает. Гоняет её по двору каждый вечер. Смеётся.
Деньги Жанна не вернула. Тысячу двести рублей. И не вернёт.
Часть мам во дворе на моей стороне. Ирина Павловна, Наташа, Марина. А часть шепчутся. Света с первого этажа со мной не разговаривает. Говорят, что я перегнула. Что чужих детей трогать нельзя. Что надо было дождаться мать. Что можно было иначе.
Костя гуляет. Берёт игрушки на улицу. Не оглядывается.
А я до сих пор думаю. Надо было стоять и ждать? Пятнадцать минут, полчаса, пока она в наушниках досмотрит свой ролик? Или я правильно сделала, что забрала сама?
Как бы вы поступили на моём месте?