– Опять к ним? – Костя не отрывал глаз от телевизора, но пульт в руке остановился.
Я застегнула молнию на сапоге. Большой палец сам проехал по обручальному кольцу, по гладкой полоске у косточки. Привычка последних месяцев.
– К Лене. Я говорила вчера.
– Каждую субботу одно и то же.
Он посмотрел. Не сердито. Устало, как будто я уже виновата, и ему просто скучно повторять.
– Костя, мы договорились на четыре. Я вернусь к девяти.
– А я сижу один.
Он сказал это ровно, без обиды. И от ровности стало холоднее, чем от крика.
Подруг у меня не было лет десять. Школьные растворились по городам, институтские по декретам, и я как-то привыкла, что круг общения: Костя, его коллеги по выходным, моя мама по телефону. Клуб читателей я нашла случайно, через объявление в районном чате. Пришла один раз, послушала, как чужая женщина спорит о Толстой со школьной учительницей, и осталась.
Их было пятеро. Лена с её громким смехом. Тоня, тихая, вся в шарфах. Юля, которая всегда приносила домашние пирожки. Марина, юрист, говорившая короткими фразами. И Света, у которой пятеро внуков и моложе всех глаза.
Мы стали встречаться каждую субботу. Иногда в кофейне у метро, иногда у Лены на кухне. Я купила красную помаду. Просто увидела в магазине и положила в корзину, как кладут хлеб. Дома достала, посмотрела в зеркало и подумала, что мне тридцать восемь, и я давно ничего такого не делала просто так.
Костя помаду заметил.
– Ты что, на свидание собралась?
Сказал он это с улыбкой, но улыбка не дошла до глаз.
В первый месяц он задавал вопросы. Куда. Во сколько. Кто будет. Я отвечала спокойно, и сама удивлялась, что мне есть, что отвечать. Что у меня есть планы, не наши общие, а мои.
Во второй месяц вопросы стали другими.
– А в воскресенье ты опять занята?
– Я обещала Юле помочь с переездом мамы.
– Понятно.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного. Пульт в его руке щёлкал, как будто отбивал что-то ритмичное и злое.
В марте мы с девочками собрались на выходные в Суздаль. Я сказала об этом за две недели, оставила Косте в холодильнике три кастрюли, написала на листочке, где лежат его чистые рубашки. В пятницу вечером, за час до выезда, у него заболела голова.
– Давление, наверное. Может, останешься?
Я осталась. Девочки уехали без меня. Лена прислала фотографии: они смеются на главной площади, у Тони в руках стакан с медовухой, у Юли красные щёки от ветра. Я смотрела на телефон, а Костя на диване смотрел футбол. Голова у него прошла часа через два.
Я ничего не сказала. Только большой палец снова проехал по кольцу, туда и обратно.
В апреле я завела ежедневник. Раньше всё держала в телефоне, но решила, что хочу видеть свою жизнь на бумаге. Кружочки, стрелочки, имена. Среды и субботы у меня были подчёркнуты красным.
Костя нашёл его на кухне, открытым.
– Аня, ты что, школьница?
Он листал страницы спокойно, не злясь. Как будто имел право.
– Шестое, тринадцатое, двадцатое. Двадцать седьмое тоже. Ты дома только по будням вечером?
– Я и по будням дома, и по воскресеньям.
– Ты понимаешь, как это выглядит?
– Как именно?
Он положил ежедневник. Закрыл. Положил поверх него пульт, аккуратно, как пресс-папье.
– Будто у тебя своя жизнь.
Я тогда впервые подумала: а он что, считал, что у меня её нет?
Точка перелома случилась в мае. Я договорилась с Леной встретить её сестру, которая прилетала из Новосибирска впервые за восемь лет. Записала в ежедневник: «суббота, четырнадцать ноль-ноль, Лена, сестра, аэропорт».
В пятницу вечером я открыла страницу. Запись была стёрта. Чисто, аккуратно, ластиком, по чужим линиям. Только бледный след.
Я сидела на кухне и смотрела на этот след. Костя был в комнате, пульт в руке, телевизор бубнил про погоду.
Я не закричала. Я не хлопнула дверью. Я взяла ежедневник, ручку, и аккуратно, поверх стёртого, написала заново. Тем же красным.
Потом пошла в комнату.
– Костя.
– М-м.
– Раздражает не то, что у меня подруги. Раздражает, что я смеюсь без тебя.
Он посмотрел. Долго. И я увидела, что попала. Что он не возразит, потому что нечем. Что мы оба теперь это знаем.
– Я еду завтра в аэропорт. Потом к Лене. Вернусь поздно.
– А если я скажу, что не хочу?
– Скажи.
Он не сказал. Только пульт в руке остановился окончательно, и в комнате стало тихо.
В субботу я красила губы той самой помадой. Большой палец машинально пошёл к кольцу, и я остановила его. Подержала руку в воздухе. Положила на стол.
Лена встретила меня у выхода из аэропорта, и её сестра обняла меня, как родную, хотя видела впервые. Мы поехали к Лене. На кухне пахло кардамоном и апельсином. Юля принесла свои пирожки, Тоня сняла один из своих шарфов и накинула сестре Лены на плечи, Марина рассказывала что-то короткое и смешное, а Света смеялась так, что дрожали стёкла.
Я смеялась тоже. Без него.
Костя позвонил в восемь. Я не взяла трубку. Перезвонила в девять, из машины, по дороге домой.
– Ты где?
– Еду.
– Я ужин приготовил.
Я молчала, и слышала по голосу, что он ждёт, чтобы я что-то ответила. Что-то благодарное.
– Хорошо. Поедим вместе.
Дома он накрыл на двоих. Тарелки парадные, не наши обычные. Свеча в подсвечнике, который мы достаём только на годовщины.
Я села. Поела. Сказала спасибо.
А потом достала ежедневник, открыла на следующей неделе, и при нём, не торопясь, вписала: «среда, четверг, суббота».
Он смотрел. Молчал.
Я закрыла ежедневник и положила на середину стола. Между нашими тарелками.
Помада осталась на краю бокала. Красный полумесяц. Я допила воду и не стала вытирать.
Правильно я сделала. Наверное.