Анна Павловна, бывший заведующий городским архивом, жила так, словно ее собственная жизнь тоже была давно сданным в архив документом. Дни были аккуратно подшиты в папки «будни» и «выходные», страницы не менялись годами: завтрак, поход в магазин, просмотр новостей, книга, сон. Порядок был идеальным, но в нем не было воздуха.
Сын, вручая ей путевку в санаторий «Нарзан», сказал: «Мам, пора тебе не просто суставы подлечить, а… добавить в свое «личное дело» новую главу. Нельзя же жить в одном только эпилоге». Анна Павловна тогда промолчала, но слова сына попали в точку. Она действительно чувствовала себя редким манускриптом, который давно никто не открывал.
Ее покойный муж Павел всегда посмеивался над ее страстью к порядку. «Аня, ты пытаешься разложить жизнь по полочкам, — говорил он, — а она — не архив. Она — река, мутная, быстрая, со всяким мусором». Однажды они собирали новый книжный шкаф. Анна Павловна битый час изучала инструкцию, разложив винтики по размерам, и впала в ярость, обнаружив, что не хватает одной крепежной детали.
Она уже составляла в уме текст официальной претензии к мебельной фабрике, когда Павел, усмехнувшись, ушел в кладовку, вернулся с какой-то деревяшкой и парой шурупов и за десять минут смастерил крепление надежнее заводского. «Видишь, — сказал он, вытирая руки, — иногда, чтобы все держалось, нужно просто принять несовершенство мира и немного смекалки». Тогда она на него даже обиделась за нарушение технологии. Сейчас же она понимала, что это был один из главных уроков ее жизни.
***
Первые дни в санатории она посвятила каталогизации. Главным ритуалом было утреннее паломничество в бювет. Туда стекались все отдыхающие, вооруженные специальными кружками с носиками. Воздух был пропитан запахом сероводорода и серьезностью. Здесь не просто пили воду, здесь священнодействовали.
— Мне сегодня общий нарзан кажется особенно железистым, — авторитетно заявляла одна дама.
— А мне доломитный кисловат. Верный признак, что давление скачет! — вторила ей другая.