Ворота покосились. Из почтового ящика торчит бумага — судя по цвету, там она уже года три.
Но дальше по улице из трубы идёт дым.
Смотришь на посёлок и видишь пустыню. А потом замечаешь этот дым и начинаешь считать: один дом живой, второй, третий. Живых — несколько.
Я объехал три таких места — в Тверской, Костромской и Вологодской областях. У каждого своя история. Картина везде схожая.
Тверская область. Завод закрылся, деревня осталась
Когда-то здесь работал леспромхоз. В советское время посёлок кормил несколько сотен семей — лесорубы, механики, счетоводы. Потом предприятие закрылось, молодёжь уехала, и от восьми сотен дворов в живых осталось, по моим подсчётам, человек семьдесят-восемьдесят.
Я ехал по главной улице минут десять и видел одни заколоченные окна.
Дерево прорастало сквозь крышу двухэтажного дома. Рядом — брошенный детский велосипед, уже красный от ржавчины.
Потом мне встретился мужик лет пятидесяти — Виктор. Он нёс из магазина хлеб и консервы. Магазин работает три дня в неделю: вторник, четверг, суббота.
– А вы откуда будете? — спросил он с таким видом, словно приезжих тут не бывает.
– Смотрю, как живут. Почему сами не уехали?
Помолчал. – Огород, корова. Куда с этим в город?
Заброшенные дома здесь разбирают без шума. Доски, кирпич, шифер — всё идёт в дело. Сосед Виктора перестроил забор из чужого сарая. Никто не против. Хозяев нет давно, а добро пропадать не должно.
Костромская область. Летом под сорок машин во дворах, зимой двенадцать человек
Эта деревня живёт двойной жизнью.
С мая по сентябрь сюда приезжают дачники из Москвы и Ярославля. Деревня оживает: дымятся мангалы, лают привезённые собаки, по вечерам из открытых окон слышна музыка. В магазине продавщица не успевает пробивать кефир и молоко.
А в октябре последние машины уезжают.
Зимой здесь остаются около двенадцати человек. Восемь из них пенсионеры — некуда ехать. Магазин переходит в режим «автолавка по средам».
Я приехал в начале мая, в переходный момент. Дачники ещё не добрались, постоянные жители ходили по двору как хозяева своего особого мира.
Мне рассказала об этом Нина Семёновна — восьмидесяти лет, в ватнике, с лопатой.
– Когда дачники приезжают — вам хорошо?
– Хорошо. Деньги оставляют. Магазин работает подольше. Помолчала и добавила: – Но летом шумно. Зато зимой тишина.
В деревне есть одна нетипичная история. Молодая семья из Твери купила здесь дом три года назад — за сто пятьдесят тысяч рублей. Переехали с идеей «жить на природе». Прожили два года. Потом муж нашёл работу в городе, жена скучала.
Сейчас дом стоит в объявлениях за двести тысяч — никто не берёт.
Вологодская область. Девять домов из шестидесяти
Здесь я нашёл то, чего не ожидал.
Посёлок был лесозаготовительным ещё раньше, чем тверской — закрылся в девяностых. Из шестидесяти с чем-то домов жилыми остались девять.
Пожилая пара, Михаил и Зинаида, живёт тут с рождения. Никуда не собираются — огород, куры, за забором лес.
– Не страшно здесь зимой? — спросил я Михаила.
– Страшно в городе. Машины, суета, денег вечно не хватает, — ответил он.
Но было кое-что ещё.
Недалеко от их дома я заметил свежесрубленный сарай — новые доски, металлическая крыша. Его построил Семён, двадцать восемь лет, из Петрозаводска. Он приехал специально. Купил дом за восемьдесят тысяч, завёз инструменты и начал восстанавливать.
– Для чего? — не скрывал я удивления.
– Тихо. Дёшево. Интернет поставил спутниковый. Работаю удалённо, — объяснил он коротко.
Михаил смотрел на Семёна с уважением. И, кажется, с лёгкой насмешкой — мол, городской, не знает ещё, как тут зимой. Но взгляд был добрый.
Где-то посёлки умирают быстро. Где-то — медленно, по одному двору в год. А где-то кто-то берёт лопату и начинает снова.
Та дымящая труба в тверской деревне — она стала для меня символом этих поездок. Не ностальгия, не трагедия. Жизнь продолжается не от того, что так надо, а просто деваться больше некуда.
А вы бы смогли там жить? Зимой, с автолавкой по средам и ближайшим соседом через три заброшенных дома. Напишите в комментариях — мне правда интересно. Анонсы новых поездок в телеграм-канале и ВКонтакте, можно подписаться молча.