— Как ты могла, Катя? — прошептал он в пустоту. — Как ты могла думать, что я ... Эх
Утро в интернате наступило серое, холодное, с низким небом, которое давило на крышу, как старая, мокрая тряпка. Алексей Николаевич не спал. Он сидел на жёстком матрасе свободной койки у окна, держа в руке сорок седьмое письмо. Сорок седьмое из сорока восьми. Он читал всю ночь. Читал, как Катя — его дочь, которую он выгнал тридцать лет назад — рассказывала о своей жизни. О том, как она боялась. Как голодала. Как встретила мужчину, который обещал заботиться. Как родила девочку.
«Папа, она не видит, — писала Катя в двадцать втором письме. — Но она такая сильная. Она смеётся, когда другие плачут. Она не знает тебя, но я ей рассказываю. Я говорю: у тебя есть дедушка. Он богатый. Он тебя найдёт, когда я умру. Я прошу тебя, папа — найди её. Не бросай её, как бросил меня».
Алексей закрыл глаза. Письмо выпало из рук.
— Как ты могла, Катя? — прошептал он в пустоту. — Как ты могла думать, что я тебя бросил?
Он знал ответ. Потому что он действительно бросил. Сказал — уходи. Не возвращайся. И ни разу не позвонил. Не приехал. Не попытался найти.
Тридцать лет.
Тридцать лет он копал нефть, продавал вышки, поднимал миллиарды, покупал яхты и самолёты. А его дочь умирала в подвале, потому что у неё не было денег на лекарства.
Он ударил кулаком по подоконнику. Боль отозвалась в костяшках.
— Тише, — раздался голос с кровати. — Щенки спят.
Он обернулся. Ангелина сидела на своей койке, поджав ноги, обхватив колени руками. Она не спала. Наверное, тоже всю ночь.
— Ты не спишь? — спросил он.
— Не могу, — ответила она. — Вы громко дышите.
— Извини.
— Ничего. Я привыкла спать под шум. В интернате всегда кто-то храпит.
Она замолчала. Потом сказала тихо:
— Дедушка.
Он вздрогнул. Опять это слово. Оно резало ухо. И одновременно грело.
— Да, — ответил он.
— Вы правда не знали? Про маму? Про меня?
Алексей помолчал. Потом встал, подошёл к её кровати, сел на край.
— Я не знал, — сказал он. — Клянусь тебе всем, что у меня есть. Деньгами. Жизнью. Памятью матери.
— Не надо клясться, — сказала она. — Я проверю.
— Как?
— Сегодня приедет человек. Вера Павловна сказала. Он возьмёт у вас кровь. И у меня. И проверит.
— ДНК-тест? — спросил Алексей.
— Не знаю, как называется. Но если окажется, что вы не мой дедушка — вы уйдёте. И больше не вернётесь. Договорились?
Он посмотрел в её мутные, белые глаза. Она не шутила.
— Договорились, — сказал он.
— Даже если вы мой дедушка — я не знаю, что с этим делать.
— Ничего не надо делать. Просто быть.
— Я не умею быть внучкой, — сказала она. — Я умею быть сиротой.
Он не нашёлся, что ответить.
В коридоре послышались шаги. Скрип туфель. Вера Павловна.
— Алексей Николаевич, — сказала директриса, заглядывая в комнату. — Человек приехал. Из лаборатории. Он ждёт внизу.
— Идём, — сказал Алексей.
— Я не пойду, — сказала Ангелина.
— Почему?
— Боюсь иголок.
— Я буду держать тебя за руку.
— Не поможет.
— Поможет.
Она покачала головой, но встала. Протянула руку.
— Держите крепко, — сказала она. — Если я заплачу — не смотрите на меня.
— Не буду, — пообещал Алексей.
Они спустились в вестибюль. Там стоял молодой человек в белом халате, с чемоданчиком. Увидев Алексея, он вытянулся.
— Алексей Николаевич? Меня прислал ваш секретарь. Я проведу тест. Всё конфиденциально.
— Давай быстрее, — сказал Алексей.
Они сели на пластиковые стулья. Молодой человек достал пробирки, спирт, вату.
— Девочка, дай руку, — сказал он.
Ангелина спрятала руки за спину.
— Не надо.
— Ангелина, — мягко сказал Алексей. — Это надо.
Она подумала. Потом медленно вытянула руку.
— Быстро, — сказала она. — И не больно.
Молодой человек протёр её палец спиртом, уколол. Ангелина вздрогнула, сжала зубы, но не заплакала. Кровь потекла в пробирку. Несколько капель. Всё.
— Всё, — сказал врач. — Девочка, ты молодец.
— Я не девочка, — ответила Ангелина. — У меня есть имя.
— Простите, Ангелина.
Она кивнула, сунула палец в рот.
Теперь очередь Алексея. Он протянул руку спокойно, даже безразлично. Больно не было. Было страшно. Страшно не за себя. Страшно за то, что если тест не подтвердится — он потеряет её. Снова. Как Катю.
— Готово, — сказал врач. — Результаты будут через три-четыре часа. Я пришлю курьера.
Он ушёл. Вера Павловна стояла в дверях, бледная, с мокрым платком в руке.
— Вы поедете ждать в гостиницу? — спросила она Алексея.
— Нет, — сказал он. — Я останусь здесь.
— Здесь холодно. Неудобно.
— Здесь моя внучка.
Вера Павловна всхлипнула.
— Алексей Николаевич, — сказала она дрожащим голосом. — Можно вас на минуту?
Они вышли в коридор. Ангелина осталась в вестибюле с коробкой щенков.
— Что? — спросил Алексей.
Вера Павловна посмотрела на него. Губы её тряслись.
— Есть еще письмо. Она диктовала нам.
— Вы должны были сами найти меня, — сказал Алексей жёстко. — Десять лет. Десять лет вы знали, кто я. Почему вы не пришли ко мне?
Вера Павловна заплакала.
— Мы пытались! Мы писали в вашу компанию. В фонды. В приёмные. Никто не ответил. Ваши секретари говорили — «миллиардер занят, обратитесь в официальном порядке». А у нас не было официальных бумаг. Катя умерла без документов. Мы не могли доказать, что вы — дедушка. Нам нужен был анализ ДНК. А на анализ нужны деньги. Их не было. Десять лет мы просто... ждали.
Алексей закрыл глаза.
Десять лет его внучка жила в интернате. Десять лет он мог приехать. Найти. Спасти. Но он не знал. Не хотел знать. Он вообще не хотел вспоминать о Кате.
— Где письмо? — спросил он.
— Вы их забрали. Все сорок восемь.
— Нет. То, которые она диктовала. Которое не отправили. Где оно?
Вера Павловна вытерла слёзы.
— На чердаке. Мы хранили всё. На случай, если вы придёте.
— Принесите.
Она ушла. Вернулась через десять минут с большой картонной коробкой, перевязанной бечёвкой. Внутри — пожелтевшие конверты, исписанные детским почерком, и несколько аудиокассет.
— Это не письмо, — сказала Вера Павловна. — Это диктовка. Катя не могла писать, она уже была слаба. Она говорила — мы записывали.
Алексей взял одну кассету. На ней этикетка с датой: «15 марта, последнее письмо».
— У вас есть магнитофон?
— В кабинете. Старый.
— Принесите.
Они прошли в кабинет. Вера Павловна достала старенький магнитофон, воткнула в розетку, вставила кассету. Зазвучали шорохи, потрескивания. Потом голос.
Тихий. Хриплый. Очень слабый.
«Папа... это снова я. Катя. Мне осталось, наверное, недолго. Лине — два года. Она не видит, папа. Она никогда не увидит. Но она слышит. Она слышит, когда я плачу. Я стараюсь не плакать при ней. Пожалуйста... найди её. Я оставила на её руке письмо. Там всё написано. Твоё имя. Кольцо. Ты узнаешь...»
Голос прервался кашлем. Долгим, удушающим. Алексей замер, вцепившись в край стола.
«Не бросай её, папа. Как бросил меня. Она не виновата. Она маленькая. Она... она похожа на тебя. Упрямая. Я люблю тебя. Прости, что я... что я тебя ослушалась. Прости...»
Кассета закончилась. Щёлкнула.
Тишина.
Алексей сидел, не двигаясь. Глаза его были сухими, но внутри всё разрывалось на куски.
— Это всё, — сказала Вера Павловна. — Больше записей нет.
— Оставьте меня, — сказал он.
Она вышла.
Он остался один. Взял кассету, посмотрел на неё. Поставил сначала.
«Папа... это снова я. Катя...»
Он слушал пять раз подряд. Пока голос дочери не въелся в память намертво.
Потом встал, вышел в коридор. Нашёл Ангелину в вестибюле. Она сидела на полу, обняв коробку со щенками, и тихо напевала что-то себе под нос.
— Ты знала? — спросил он.
— Что?
— Что твоя мама оставила голос?
Она подняла голову.
— Нет. Воспитатели не говорили. Говорили только про письма.
— Хочешь послушать?
Она побледнела.
— Голос моей мамы?
— Да.
Она молчала долго. Очень долго.
— Боюсь, — прошептала она.
— Я с тобой.
— Дедушка, — сказала она. — Если я сейчас услышу её голос — я сломаюсь. Я уже десять лет её не слышала. А она... она умерла. Как я потом буду жить с этим голосом в голове?
— Так и будешь жить, — сказал Алексей. — С памятью.
Она покачала головой.
— Не сейчас. Потом.
— Хорошо, — сказал он. — Потом.
Они снова сели на пол. Щенки проснулись, завозились, один вылез из коробки и ткнулся носом в колено Ангелины.
— Тиша, — сказала она. — Ты как всегда первый.
Она взяла щенка на руки, прижала к щеке.
— Дедушка, — сказала она. — А что будет, если тест покажет, что мы не родственники?
— Не покажет.
— А если?
— Тогда я всё равно не уйду, — сказал он.
— Вы обещали.
— Я нарушу обещание.
Она засмеялась. Первый раз за это утро.
— Вы странный, — сказала она.
— Я миллиардер, — ответил он. — Мы все странные.
— А мне всё равно, кто вы. Миллиардер или нет.
— А кто я для тебя?
Она помолчала. Потом сказала тихо:
— Человек, который не ушёл.
В дверь постучали. Вера Павловна, запыхавшаяся.
— Курьер приехал! — крикнула она. — Результаты! Результаты!
Алексей встал. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его в ушах.
— Иди, — сказала Ангелина. — И скажи мне правду.
— А ты?
— Я посижу с Тишей. Боюсь.
Он кивнул и вышел.
Вера Павловна стояла в коридоре с конвертом в руках. Белым, плотным, с печатью лаборатории.
— Откройте, — сказала она. — Я не могу. Руки трясутся.
Алексей взял конверт. Разорвал. Достал листок.
Прочитал.
Всё.
Потом закрыл глаза.
— Ну что? — спросила Вера Павловна. — Ну говорите!
Он открыл глаза. Посмотрел на директрису. И сказал:
— Девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.
— Что?
— Вероятность родства. — Он выдохнул. — Она моя внучка.
Вера Павловна закричала. Не от боли — от радости. Она схватилась за сердце, засмеялась, заплакала и закричала одновременно.
— Я знала! Я знала! Она ваша! Она ваша кровиночка, Алексей Николаевич!
Алексей не кричал. Он стоял и сжимал листок.
— Можно я скажу ей? — спросила Вера Павловна.
— Нет, — сказал он. — Я сам.
Он пошёл в вестибюль. Ангелина сидела на полу, щенок Тиша спал у неё на коленях. Остальные три копошились в коробке.
— Ну? — спросила она, не поднимая головы. — Что там?
Алексей опустился на корточки перед ней. Взял её руки в свои.
— Ангелина, посмотри на меня.
— Я не могу смотреть.
— Тогда послушай.
Она замерла.
— Ты моя внучка, — сказал он. — По документам. По крови. По всему.
— Не врите.
— Не вру.
— Покажите бумагу.
Он вложил листок в её руки. Она провела пальцами по строчкам. Не читая — не умела читать обычный текст. Но нашла печать. Нащупала выпуклый герб.
— Правда, — прошептала она. — Правда?
— Правда.
Она молчала. Потом вдруг уткнулась лицом ему в плечо и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
— Тише, тише, — сказал Алексей, гладя её по голове. — Всё хорошо.
— Я не плачу от плохого, — сказала она сквозь слёзы. — Я плачу от того, что я теперь не одна.
— Не одна, — повторил он. — Никогда.
— И Тиша тоже? — спросила она.
— И Тиша.
— И Дина?
— И Дина.
— И остальные щенки?
— И они.
Она подняла голову. Лицо мокрое, красное, но она улыбалась.
— Тогда, наверное, я самая богатая девочка в мире?
— Нет, — сказал Алексей. — Я самый богатый дедушка.
Она засмеялась.
За окном выглянуло солнце.
В первый раз за много дней.
***
Результат ДНК лежал на столе в кабинете Веры Павловны. Белый листок с печатью. Девяносто девять целых деевяносто восемь сотых процента. Алексей Николаевич смотрел на него и не верил своим глазам. Хотя нет. Верил. Он верил с той самой минуты, как увидел брайль на запястье девочки. Но теперь это было официально. По закону. По крови. По всем статьям.
Он — дедушка.
Она — внучка.
Десять лет потерь. Десять лет молчания. Десять лет, которые нельзя вернуть.
Вера Павловна стояла у окна и плакала. Плакала тихо, беззвучно, вытирая слёзы кончиком платка.
— Я знала, — повторяла она. — Я всегда знала. Она похожа на вас. Упрямством. Характером.
— Она слепая, — сказал Алексей.
— Это не важно. Она видит больше, чем мы с вами.
Алексей не ответил. Он смотрел на дверь, за которой, в вестибюле, сидела Ангелина. Её внучка. Его наследница. Девочка, которая просила на еду щенкам и отказывалась от денег для себя.
— Мне нужно с ней поговорить, — сказал он.
— Идите, — сказала Вера Павловна. — Я не буду мешать.
Он вышел в коридор. Прошёл мимо классных комнат, мимо столовой, где пахло кашей и хлоркой. В вестибюле было пусто. Только Ангелина сидела на полу, прижавшись спиной к стене, и гладила щенков. Тиша спал у неё на коленях. Остальные трое возились в коробке, перебирая лапками, тыкаясь носами друг в друга.
— Можно? — спросил Алексей.
Она подняла голову.
— Вы уже здесь, — сказала она. — Зачем спрашивать?
Он сел рядом. Прямо на пол. Не побоялся испачкать дорогие брюки. Теперь ему было всё равно.
— Ангелина, — сказал он.
— Что?
— Посмотри на меня.
— Я не могу смотреть, вы знаете.
— Тогда послушай.
Она отложила Тишу в коробку, повернулась к нему всем телом. Лицо серьёзное, даже суровое. Губы сжаты.
— Я слушаю, — сказала она.
— Я не знал о тебе десять лет. Это моя вина. Я не знал о твоей маме. О том, что она...
Он замолчал. Слова застряли в горле.
— Умерла, — закончила за него Ангелина. — Моя мама умерла. Вы можете это сказать. Я не маленькая. Я знаю, что такое смерть. Я её видела. Не глазами — сердцем. Когда меня несли в интернат, я чувствовала, что мамы больше нет. Она пахла по-другому. Тепло ушло.
Алексей закрыл глаза. Ему захотелось закричать. Или заплакать. Или разбить что-нибудь. Но он сдержался.
— Я её выгнал, — сказал он. — Тридцать лет назад. Она была молодая, глупая, влюбилась в парня, который ей не подходил. Я сказал — уходи и не возвращайся. Она ушла. Я больше никогда её не видел.
Ангелина молчала.
— Она пыталась вернуться, — продолжал Алексей. — Писала письма. Сорок восемь писем. Я ни одного не получил. Не знаю, где они затерялись. В приёмной. На почте. В чиновничьих столах. Но я их не видел. Я думал, что она жива. Что она счастлива. Что у неё всё хорошо. Я не искал. Я боялся. Боялся увидеть её и снова прогнать. Потому что я... я не умею прощать.
— А сейчас умеете? — спросила Ангелина.
— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Но я учусь.
Она протянула руку. Нащупала его ладонь. Пальцы её были холодными и тонкими. Она провела ими по его пальцам, по костяшкам, по кольцу с синим камнем.
— Вы плачете? — спросила она.
— Нет, — сказал он.
— Врёте.
— Да, — сказал он. — Вру.
Она вздохнула.
— Если вы мой дедушка — значит, я не одна. А если вы умрёте?
— Я не умру.
— Все умирают.
— Я умру позже, — сказал Алексей. — Сначала я тебя вылечу. И твоих щенков.
Она убрала руку.
— Не надо меня лечить.
— Ангелина...
— Не надо! — её голос дрогнул. — Я не хочу. Уколы. Больницы. Врачи, которые смотрят сквозь меня. Я устала. Я десять лет живу в интернате. Я слепая. У меня нет родителей. А теперь ещё и рак. Я устала бороться. Понимаете?
— Понимаю, — сказал Алексей. — Но ты будешь бороться.
— Почему вы так говорите? Вы не знаете, каково это — когда внутри что-то гниёт. Когда ты просыпаешься и не знаешь, проснёшься ли завтра. Когда каждое утро ты сначала радуешься, что жива, а потом вспоминаешь, что жить осталось недолго.
— Я знаю, — сказал Алексей.
Она замерла.
— Что?
— Я знаю, — повторил он. — Моя жена — твоя бабушка — умерла от такой же болезни. Я видел, как она угасала. Как худела. Как теряла волосы. Как просила — «Алексей, не дай мне умереть, мне страшно». Я не смог её спасти. Врачи сказали — редкость, один на миллион, лекарств нет.
— А моя мама? — тихо спросила Ангелина. — Она тоже?
— Да. Я не знал. Никто не знал. Если бы знал — я бы... я бы убил себя за то, что выгнал её.
Он замолчал. Ангелина тоже молчала.
Долго.
Тишина была такой густой, что можно было резать ножом.
— Вы поэтому плачете? — спросила она наконец. — Потому что не спасли мою бабушку?
— И поэтому тоже.
— А меня вы спасёте?
— Постараюсь, — сказал он. — Я найду лучших врачей. В Швейцарии. В Германии. В Америке. Где угодно.
— Дорого, — сказала она.
— Деньги у меня есть.
— А если не помогут?
— Тогда я буду рядом, пока ты не...
Он не договорил.
— Не умру, — закончила она.
— Не произноси это слово, — попросил Алексей.
— Почему? Оно не страшное. Страшно — когда о тебе забывают.
— Я не забуду.
— Вы знаете, — сказала Ангелина. — А вы вообще добрый?
— Нет, — честно ответил Алексей. — Я злой, жадный, старый и одинокий.
— Одинокий — да, — сказала она. — А злой — нет. Злые не сидят в луже, чтобы слепая девочка не замёрзла. Злые не покупают корм щенкам. Злые не приезжают в интернат и не сидят на полу.
— Это ничего не значит, — сказал он.
— Значит, — твёрдо ответила Ангелина. — Я в людях разбираюсь. Я их слышу. Сердцем. У вас доброе сердце. Вы просто прячете.
— Меня никогда не называли добрым, — усмехнулся Алексей.
— А меня никогда не называли внучкой, — ответила она. — Вот видите, как бывает.
Они помолчали.
— Дедушка, — сказала Ангелина.
— Да?
— Сделайте так, чтобы щенки жили в тепле.
— Сделаю.
— И Дина. Чтобы она не мёрзла в подвале.
— Сделаю.
— А я потерплю. Я привыкла терпеть.
Алексей почувствовал, как что-то оборвалось внутри.
— Нет, — сказал он. — Ты не будешь терпеть. Ты моя кровь. Ты будешь жить в моём доме.
— У вас большой дом?
— Очень большой.
— А щенкам там будет место?
— Для щенков будет целая комната.
Ангелина покачала головой.
— Вы шутите.
— Не шучу.
— Не нужна им комната. Им нужна я. И Дина. И чтобы было тепло.
— Всё это будет. И тепло. И Дина. И ты.
Она поднесла руку к его лицу. Пальцы дрожали.
— Я никогда не увижу вашего дома. Никогда не увижу вас. Не увижу, как вы улыбаетесь. Как щенки растут.
— А ты и не увидишь, — сказал Алексей. — Но ты почувствуешь. Пальцами. Запахом. Слухом. Я тебе опишу. Каждый угол. Каждый цвет.
— Вы не умеете описывать, — усмехнулась она.
— Научусь.
— Ради меня?
— Ради тебя.
Она опустила голову.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Чего?
— Что если я соглашусь на лечение — а оно не поможет? И умру не здесь, среди знакомых стен, а там — в чужой стране, среди чужих запахов?
— Я буду рядом.
— Вы один человек.
— Самый нужный, — сказал Алексей.
Она всхлипнула.
— Не уходите сегодня.
— Не уйду.
— Останьтесь в интернате. Ещё на одну ночь.
— Останусь.
— Вы говорите слишком быстро. Сначала подумайте.
— Я уже подумал, — сказал Алексей. — Я буду рядом с тобой столько, сколько понадобится.
Ангелина протянула руку к коробке, взяла Тишу, прижала к груди. Щенок завозился, лизнул её в подбородок.
— Тиша, — сказала она. — Ты слышал? У меня есть дедушка. Он богатый. Он говорит, что у нас будет дом. И тепло. И мы не умрём.
Щенок пискнул.
— Он согласен, — сказала Ангелина. — Тиша всегда согласен.
Алексей хотел улыбнуться, но не смог. В горле стоял ком.
— Ангелина, — сказал он.
— Да?
— А ты можешь... пощупать моё лицо?
— Зачем?
— Хочу, чтобы ты меня запомнила. Не по голосу. Не по запаху. По лицу.
Она помедлила. Потом осторожно поднесла пальцы к его лбу.
— У вас морщины, — сказала она. — Глубокие. Вы много хмурились.
— Да, — сказал он.
— Брови кустистые. Как у мамы. Я помню её брови. Она давала мне их трогать.
Пальцы спустились ниже. К глазам.
— Глаза глубоко. Вы не высыпаетесь.
— Не высыпаюсь.
— Нос с горбинкой. Как у дедушки, говорила мама. Значит, она не врала. Вы — дедушка.
— Не врала.
Пальцы дошли до губ.
— Губы тонкие. Вы мало улыбаетесь.
— Мало.
— А надо больше. Улыбка делает человека красивым. Я не вижу, но чувствую. Когда человек улыбается, воздух вокруг него становится тёплым.
— Постараюсь, — сказал Алексей.
Она убрала руки.
— Теперь я вас запомнила.
— На всю жизнь?
— На всю, — сказала она. — Сколько бы её ни осталось.
Алексей не выдержал. Он обнял её. Крепко, до хруста в костях. Она не сопротивлялась. Уткнулась носом ему в плечо. Всхлипнула.
— Не надо, — сказала она. — Вы меня сломаете.
— Ничего я не сломаю.
— Сломаете, — прошептала она в его куртку. — Вы сильный. А я слабая.
— Ты самая сильная девочка на земле, — сказал Алексей ей в макушку. — Ты не просишь для себя. Ты отказываешься от операции, чтобы накормить щенков. Ты — сильная. И ты будешь жить.
— Если я соглашусь на лечение — вы заберёте щенков с собой?
— Заберу.
— И Дину?
— И Дину.
— И Тишу?
— Тишу — в первую очередь.
— Тогда, — сказала Ангелина, отстраняясь от него, — тогда я согласна. Ради них. Ради щенков. Но не ради себя.
— А ради меня?
Она подумала.
— Ради вас — тоже.
Алексей выдохнул. Так глубоко, будто не дышал целую вечность.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответила она. — Это вы спасибо скажите. За то, что не прошли мимо.
— Не пройду, — пообещал он. — Никогда.
В дверь вестибюля заглянула Вера Павловна. Увидела их — сидящих на полу, обнявшихся, с коробкой щенков рядом — и заплакала снова.
— Ужин, — сказала она всхлипывая. — Пойдёмте есть.
— Мы не голодны, — сказал Алексей.
— А я голодна, — сказала Ангелина. — Я же обещала — жить. Для этого надо есть.
Она поднялась, поправила куртку, взяла коробку за верёвку.
— Дедушка, — сказала она.
— Да?
— Вы придёте с нами ужинать?
— Приду.
— Только не смотрите на кашу. Она невкусная. Но есть можно.
— Буду смотреть только на тебя, — сказал Алексей.
Она улыбнулась. Широко, по-детски, солнечно.
— Тогда пошли, — сказала она.
И они пошли.
Втроём. Вместе.
Старик, девочка и щенки.
Впервые за десять лет не по отдельности.
***
Ужин в интернате проходил в полной тишине. Длинные столы, серые скатерти, железные миски с кашей. Дети ели молча, уткнувшись в тарелки. Воспитатели ходили между рядами, иногда поглядывая на Алексея Николаевича, который сидел рядом с Ангелиной на задней скамейке.
Он не притронулся к еде. Смотрел на внучку. Она ела медленно, аккуратно, подносила ложку ко рту, не расплескав ни капли.
— Почему вы не едите? — спросила она, почувствовав его взгляд.
— Не голоден.
— Врёте.
— Сегодня я много вру, — признался Алексей.
Она усмехнулась, доела кашу, отодвинула миску.
— Можно идти.
— Куда?
— В комнату. К щенкам. Они одни, а Дина ещё не пришла.
Она поднялась, взяла его за руку. Он пошёл за ней, чувствуя, как вся столовая провожает их взглядами.
В комнате было темно. Кто-то из детей выключил свет, когда они уходили на ужин. Ангелина не включила — ей не нужно. Она прошла к своей койке, опустилась на колени, засунула руку в коробку.
— Тиша, — позвала она. — Тиша, я здесь.
Щенок завозился, лизнул её в палец.
— Все на месте, — сказала она. — Спали.
Алексей сел на свою койку у окна. Единственное окно в комнате выходило во двор, тусклый свет фонаря падал на подоконник.
— Ангелина, — сказал он. — Ты говорила, что просишь деньги на еду щенкам. А сама откладываешь на лекарства. Это правда?
Она замерла. Пальцы её остановились на загривке Тиши.
— Зачем вы спрашиваете?
— Хочу знать правду.
— Правда — это больно.
— Я выдержу.
Она помолчала. Потом медленно, тихо, почти шёпотом, начала говорить.
— Я вру людям, — сказала она. — Каждый день. Каждому, кто бросает деньги в коробку. Они думают, что я собираю на корм щенкам. А я... я часть этих денег прячу.
— Куда?
— В копилку.
— Какую копилку?
Ангелина достала из-под подушки маленькую жестяную банку. Когда-то в ней были конфеты. Теперь она была тяжёлой — Алексей услышал, как звякнули монеты, когда она поставила банку на кровать.
— Здесь, — сказала она. — Я коплю на лекарства. Для себя.
Он смотрел на банку. Маленькую, ржавую, с погнутой крышкой.
— Сколько там?
— Не знаю. Тысяч семь. Может, восемь. Я не считаю. Я просто кладу.
— Ты сказала, что не берёшь деньги.
— Я не беру большие. А маленькие — беру. Десять рублей. Двадцать. Пятьдесят. Их никто не считает. Люди бросают и забывают. А я... я помню каждую монету.
Алексей почувствовал, как у него перехватило дыхание.
— Зачем ты обманываешь людей?
— Потому что если они узнают, что я больна — они не дадут, — сказала Ангелина глухо. — Люди боятся болезни. Они думают, что она заразная. Или что я умру, и деньги пропадут. А щенки — другое. Щенки — это надежда. Никто не боится щенков.
— А те лекарства, которые тебе нужны... они дорогие?
— Очень, — сказала она. — Вера Павловна говорила — курс стоит полмиллиона. У меня нет таких денег. Никогда не будет. Поэтому я собираю по монетке. Может, лет через пятьдесят... если я ещё буду жива...
Она не договорила.
Алексей закрыл глаза.
Семь тысяч. Восемь. В жестяной банке из-под конфет. Девочка, которая просит на еду щенкам, чтобы никто не узнал, что она умирает.
— А сегодня, — сказал он, — когда я дал пять тысяч. Ты сказала, что не возьмёшь.
— Потому что это слишком много, — ответила она. — Люди дают такие деньги только по ошибке. Или из жалости. А потом жалеют. И приходят забирать. Я боюсь, что вы пришли бы завтра и сказали — «верни мои деньги, я передумал». А я бы уже купила корм щенкам. Или положила в копилку. И мне было бы стыдно.
— Я не пришёл бы забирать, — сказал Алексей.
— Вы так думаете, — ответила Ангелина. — Но я не знаю вас. Вы для меня чужой. Теперь вы дедушка, но тогда — были чужим. А чужим я не верю.
Она замолчала. Потом снова заговорила.
— Знаете, почему я полюбила щенков?
— Почему?
— Потому что они не обманывают. Если им больно — они пищат. Если голодны — тыкаются носом. Если рады — лижут в нос. Они не умеют притворяться. А люди умеют. Я тоже умею. Я притворяюсь, что не больна. Что не боюсь. Что мне не нужно лекарство. А на самом деле...
Голос её дрогнул.
— На самом деле мне страшно, — выдохнула она. — Каждую ночь. Я боюсь, что лягу спать и не проснусь. А щенки останутся одни. И никто их не покормит. Никто не погладит. Никто не скажет им «тихо, я здесь».
— А Дина? — спросил Алексей.
— Дина старая. Она скоро умрёт. Она тоже меня не спасёт. А новых щенков заводить нельзя — их некому будет кормить.
— Откуда взялись эти щенки? — спросил он. — Ты говорила — Дина родила.
— Да. Дина сторожит интернат. У неё есть будка во дворе. Но зимой холодно, и она забирается в подвал. Там тепло от труб. А этой весной она принесла четырёх.
— А отец?
— Дворняжка с соседней улицы. Я не знаю, какой он. Никто не знает. Но щенки похожи на Дину. Все, кроме Тиши, — она погладила маленький комочек. — Тиша не похож. Он какой-то другой. Меньше. Слабее. И глаза у него почти не видят. Как у меня.
— Ты говорила, что щенки слепые.
— Они видят плохо. А Тиша — почти ничего. Он натыкается на стенки коробки. Ищет тепло, но не находит. Поэтому я держу его на руках. Чтобы он привык к теплу. Чтобы знал — его любят, даже если он не видит.
Алексей молчал.
— Дедушка, — сказала она. — Вы думаете, я плохая? Что я обманываю людей?
— Нет, — сказал он. — Я думаю, что ты святая.
— Не надо, — она покачала головой. — Я не святая. Я просто хочу жить. Как все.
— Ты хочешь жить не для себя. Для щенков.
— Это одно и то же, — сказала она. — Если я умру, щенки умрут. Значит, чтобы они жили, надо чтобы жила я. А чтобы я жила — нужны лекарства. А чтобы купить лекарства — нужны деньги. А чтобы собрать деньги — нужно просить. А просить за себя стыдно. За щенков — нет. Поэтому я говорю — «на еду щенкам». Это не ложь. Это... это хитрость.
— Хитрость, — повторил Алексей.
— Да. Я хитрая. Вы не думайте, что я добренькая и беленькая. Я умею врать. Воспитателям. Детям. Людям на улице. Я вру, что не голодна. Что не хочу есть. Что мне ничего не надо.
— А на самом деле?
— На самом деле я хочу, — прошептала она. — Хочу, чтобы меня кто-то обнял. Чтобы сказал — «я тебя не брошу». Чтобы вечером сидел рядом, пока я засыпаю. Чтобы не боялся моей болезни. Чтобы я не была одна.
— Ты не одна, — сказал Алексей.
— Пока.
— Навсегда.
— Не бывает навсегда, — горько усмехнулась она. — Вы же деловой человек. Должны знать: всё заканчивается. Контракты. Деньги. Жизнь.
— А любовь? — спросил он.
— Любовь — нет, — сказала она. — Любовь не заканчивается. Моя мама умерла, но я её люблю. И она меня любит. Я знаю. Я чувствую, когда смотрю на звёзды. Вернее, не смотрю, а... представляю. Что она там, наверху. И видит меня.
— Она тебя видит, — сказал Алексей.
— Вы не знаете.
— Знаю.
— Откуда?
— Потому что я тоже смотрю на звёзды, — сказал он. — И думаю о своей жене. О твоей бабушке. О дочери. О твоей маме. Может быть, они все там. И видят нас.
— Вы верите в бога? — спросила Ангелина.
— Не знаю, — честно ответил Алексей. — Может быть, теперь начну.
— Если я выживу — я поверю, — сказала она. — А если нет — значит, бога нет.
— Ты выживешь.
— Вы так уверены?
— Я куплю тебе лучших врачей. Я заплачу любые деньги. Я продам всё — заводы, вышки, нефть. Я стану нищим, но ты будешь жить.
Она покачала головой.
— Не надо быть нищим. Щенкам нужны деньги, чтобы есть. Они не виноваты, что я больна.
— Щенки будут есть, — сказал Алексей. — Они будут есть первыми.
— Вы обещаете?
— При мне они не умрут с голоду.
Ангелина вздохнула. Взяла Тишу, прижала к груди.
— Тиша, — прошептала она. — Ты слышал? У нас теперь есть дедушка. Он говорит, что мы будем есть. И жить. И не бояться.
Щенок лизнул её в щёку.
— Он согласен, — сказала Ангелина. — Тиша всегда согласен.
Она замолчала.
— Дедушка, — сказала она. — А что, если я расскажу людям правду? Что я больна. Что мне нужны лекарства. Что щенки — это только повод.
— Тогда, — сказал Алексей, — люди перестанут давать.
— Я знаю, — сказала она. — Поэтому я не говорю. Пусть думают, что я сильная и добрая. Пусть думают, что я помогаю щенкам, а о себе забываю. Это лучше, чем знать, что я медленно умираю.
— Ты не медленно умираешь, — сказал Алексей. — Ты быстро живёшь.
Она подняла голову.
— Красиво сказали.
— Я не поэт.
— А вы попробуйте, — сказала она. — Напишите стихи. Про меня. Про щенков. Я не прочитаю, но услышу. Если вы прочитаете вслух.
— Я не умею писать стихи, — сказал Алексей.
— А я не умею смотреть, — ответила она. — И ничего. Живу как-то.
Он не нашёлся, что ответить.
Они сидели в темноте. Она — на своей кровати, с Тишей на руках. Он — на своей, у окна. Щенки в коробке возились, поскуливали во сне.
— Дедушка, — сказала она.
— Да.
— Я хочу вам кое-что показать.
— Что?
— Не говорите «что». Скажите «покажи».
— Покажи, — повторил он.
Она встала, подошла к нему, протянула руку.
— Вставайте, — сказала она.
Он встал.
— Идите за мной.
Она повела его к окну. Остановилась, подняла руку, приложила его ладонь к стеклу.
— Чувствуете? — спросила она.
— Холодно, — сказал он.
— А за окном что?
— Фонарь. Двор. Дерево.
— А ещё?
— Темнота.
— Вот, — сказала она. — Вы видите темноту, да? Я её вижу всегда. Но я знаю, что за темнотой есть свет. Я его не вижу, но знаю. Вы видите свет, но не знаете, что за ним. Мы одинаковые. Каждый из нас чего-то не видит.
— Ты философ, — сказал Алексей.
— Нет, — ответила она. — Я просто слепая.
Она отпустила его руку, вернулась к своей кровати, снова взяла Тишу.
— Знаете, что самое страшное? — спросила она.
— Что?
— Даже если я получу лекарства — я всё равно не увижу. Никогда. Ни щенков. Ни вас. Ни солнце. Ни мамино лицо на фотографии. Я умру слепой. Или проживу слепой. Но никогда не узнаю, как выглядят те, кого я люблю.
— А зачем тебе знать, как они выглядят? — спросил Алексей. — Ты их чувствуешь. Это важнее.
— Вы так думаете?
— Я теперь так думаю.
— Почему?
— Потому что ты — моя внучка. И ты слепая. И я тебя всё равно люблю. Хоть и не вижу твоих глаз.
— А вы их видите, — сказала она. — Мои глаза. Вы сказали, что они мутные. Белые. А внутри — пустота.
— Не пустота, — сказал он. — Там звёзды.
— Какие звёзды?
— Те, на которые ты смотришь, когда думаешь о маме.
Она заплакала. Тихо, без звука. Слёзы текли по щекам, капали на Тишу. Щенок завозился, лизнул её в подбородок.
— Не плачь, — сказал Алексей. — Всё будет хорошо.
— Вы не знаете.
— Знаю.
— Откуда?
— Оттуда, — сказал он, показывая на окно. — Оттуда, где звёзды. Твоя мама сказала.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
— Вы говорите красиво, — сказала она. — Но не надо меня утешать. Я не маленькая.
— Ты маленькая, — сказал он. — И ты имеешь право плакать.
— Нет, — ответила она, вытирая слёзы рукавом куртки. — Я не имею. Я должна быть сильной. Ради щенков. Если я заплачу — они почувствуют. Испугаются.
— Они спят, — сказал Алексей.
— Я знаю. Поэтому я плачу сейчас. Только сейчас. Пока они не видят.
Она всхлипнула ещё раз. Потом глубоко вздохнула.
— Всё, — сказала она. — Закончила. Больше не буду.
— Плачь, сколько надо, — сказал Алексей.
— Не надо, — ответила она. — Слёзы не помогут. А силы истратят.
Она положила Тишу в коробку, накрыла его старым шарфом.
— Дедушка, — сказала она. — Вы правда не злитесь, что я обманывала людей?
— Не злюсь.
— Правда?
— Правда.
— Вы первый, кто не злится, — сказала она. — Вера Павловна, когда узнала про копилку, чуть не закричала. Сказала — это грех. Обманывать.
— Вера Павловна — хорошая, но она не знает, каково это — умирать без денег.
— А вы знаете?
— Я знаю, каково это — терять тех, кого любишь, потому что у них не было денег, — сказал Алексей. — Теперь я знаю. И больше никогда этого не допущу.
Она подошла к нему, обняла за шею. Он почувствовал, как она дрожит.
— Спасибо, — прошептала она.
— За что?
— За то, что не ушли. За то, что не испугались. За то, что не сказали, что я плохая.
— Ты не плохая, — сказал он. — Ты единственная хорошая, кого я встретил за последние десять лет.
— Вы мало хороших встречали, — сказала она.
— Я мало кого встречал, — ответил он. — Я прятался за деньгами.
— А теперь?
— Теперь я стою здесь, в интернате, с тобой. И мне некуда прятаться.
Она усмехнулась.
— Знаете, дедушка. А ведь вы мне нравитесь. Даже несмотря на то, что вы миллиардер.
— А я тебя люблю, — сказал Алексей. — Даже несмотря на то, что ты меня обманывала.
— Простите, — сказала она.
— Не за что просить прощения, — ответил он. — Ты выживала. А выживать — не грех.
Она кивнула, отпустила его, отошла к своей кровати.
— Ложитесь спать, — сказала она. — Завтра будет трудный день.
— Почему трудный?
— Потому что завтра я скажу Вере Павловне, что согласна на лечение. И она заплачет. А я не люблю, когда плачут из-за меня.
— Я буду рядом, — сказал Алексей.
— Я знаю, — сказала она. — Поэтому я не боюсь.
Она легла, накрылась старым одеялом, положила руку на коробку со щенками.
— Спокойной ночи, дедушка.
— Спокойной ночи, внучка.
Он лёг на свою койку. Смотрел в потолок.
Долго не мог уснуть.
Думал о жестяной банке из-под конфет. О семи тысячах рублей. О девочке, которая обманывала весь мир, чтобы выжить.
И плакал.
Тихо, и беззвучно.
Как она.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)