Когда-то, в моем ташкентском детстве, у нас во дворе жила скрипка. Не в том смысле, что она сама по себе гуляла в пыли под чинарами, а в том, что она почти физически обитала в воздухе. Звали ее обладателя, сутулого мастера с вечно завязанными в узел длинными пальцами, дядя Сёма. Каждый вечер, когда спадала жара, и наш двор, пропахший жареным луком и олеандрами, начинал дышать, дядя Сёма выносил на балкон свою драгоценность.
Он не играл. Он словно дергал нити самой закатной тишины. Эта скрипка не солировала, она не требовала, чтобы соседки перестали греметь тазами, а мальчишки - гонять облезлый мяч. Она просто плела в раскаленном воздухе тончайшую, щемящую ноту, которая, каким-то парадоксальным образом, не добавляла шума, а, наоборот, впитывала его, делая мир глубже и упорядоченней. Так, знаете, бывает: заходит человек в дом, вроде бы тихий и неяркий, но через минуту всем начинает казаться, что мебель наконец-то расставлена правильно.
Я вспомнила об этой скрипке давеча, когда сидела на кухне с абсолютно разбитой приятельницей и пыталась на ощупь, как в детстве в темноте искала стакан с водой, найти объяснение тому, что с нами, женщинами за пятьдесят, иногда происходит в присутствии некоторых других особ. Итак, имею вам сказать.
Громкость - еще не музыка. Или зачем дереву бетонная чаша?
Вы таки будете смеяться, но я всю жизнь путала сияние с грохотом. Пока молодая, пока кровь играет молодым кавказским вином, кажется, что сила - это звук шагов. Тех самых, от которых звенят хрустальные подвески на люстре. Я знала одну такую даму (назовем ее, скажем, Ляля). Ляля заходила в пространство, как эсминец в тихую гавань, - вся в белом, с перламутровой помадой. Воздух вокруг нее сгущался и плавился. Она говорила о своих успехах так густо и аппетитно, что хотелось немедленно записаться к ней в служанки. Ее уверенность ослепляла, как блик от самоварного золота.
Но вот какая штука, душа моя. Стоило этому «эсминцу» налететь на крошечный айсберг - ну, скажем, комплимент не ей, а другой женщине, или неосторожный вопрос о возрасте ее очередного любовника, как вся конструкция давала трещину. Из-под белого лака начинала сквозить такая вселенская, черная, как одесский каземат, тоска, что становилось не по себе. Потому что это была не уверенность. Это был перфоманс, требующий непрерывного зрительского зала. Это был спектакль одного актера, где зритель обязан хлопать, иначе актер тут же умрет на сцене.
В этом и есть главный, экзистенциальный, как говорит мой муж, разрыв между тем, чтобы «быть», и тем, чтобы «казаться». Нарцисс, голубчики мои, не влюблен в себя. Ему на себя плевать с высокой колокольни. Он порабощен фантомом, химерой, отражением в зрачках публики. Его самооценка - это не плод, созревший в глубине сада, а пластмассовое райское яблочко, примотанное скотчем к голой ветке.
Я часто представляю себе два дерева. Одно - идеальный шар самшита, выстриженный садовником-мизантропом. Ни листочка лишнего. Но корни его сидят не в земле, а в бетонном кашпо. Убери полив, разбей горшок - и этой красоте конец. Это модель нарциссической уверенности, выращенной на жиденьком бульоне из лайков и комплиментов. А есть другое дерево - корявое, живое, с дуплом. Его может быть кривоватая ветка засыхает, но корни ушли в такие недра, где даже в самую лютую засуху можно найти воду. Оно питается не аплодисментами, а собственной, трудной, перемолотой опытом глубиной. Вот это - здоровая самооценка. Её источник не снаружи, а внутри, в том самом черноземе прожитых лет, куда мы так боимся заглядывать в молодости.
Шепот вместо арии: что мы путаем с тишиной
Знаете это чувство, когда на вас нападает приступ острого счастья, и не потому что случилось что-то грандиозное, а потому что натюрморт сложился? Утро. Чайник на плите. Старый халат, который уже не стыдно, а удобно. Пятно солнечного света на половице, напоминающее оттенком венецианскую штукатурку на картинах Карпаччо. И кот. Кот, зараза такая, сидит и щурится, развалившись на моих тапках, как султан. И в этот момент ты не хочешь никому ничего доказывать. Ты просто есть. Ты совпала с собой, как ноты в финальном аккорде «Лунной сонаты». Это и есть та тихая, не бьющая в литавры уверенность, которую невозможно купить в магазине готовых лекал для жизни.
Настоящая, непричесанная самооценка - это не крик «Смотрите, я состоялась!». Это скорее внутреннее разрешение быть несостоявшейся, неудобной, смешной. Вы даже не представляете, какая это свобода - разрешить себе иметь морщины и при этом не носить лицо застегнутым на все пуговицы сожаления. Это когда ты перестаешь быть самой себе судьей и прокурором, а становишься снисходительным, уставшим другом, который машет рукой на невымытую посуду и говорит: «Ну и шут с ней, давай лучше выпьем чаю».
Разница между щитом и стержнем ошеломляюще проста. Человек, чья уверенность - работающая на холостом ходу бравада, не выносит чужих успехов. Для него это не просто укол, это покушение. Успех другого - это инфаркт микарда, это кража воздуха. Потому что мир в его фокусе - это пирог, который имеет свойство заканчиваться. А человек со здоровым «я» воспринимает чужой талант как распустившийся бутон в том саду, где он сам - лишь один из кустов. Он способен искренне, со слезами на глазах, радоваться чужой красоте. Потому что ее, этой красоты и таланта, во Вселенной на всех хватит. Экономия тут неуместна. Это не пирог, это манна небесная: сколько ни бери, всё равно прибавится.
История одного разбитого камертона
Сейчас я скажу вам то, за что в юности убила бы себя прежнюю. Я, душенька моя, не всегда была такой тихой. Я была звонкой. Очень. Я стучала по жизни, как по ксилофону. Мне нужно было, чтобы меня замечали, чтобы боялись пропустить, чтобы восхищались моей остротой ума и легендарными духами. За этим грохотом стоял страх. Простой, как старый венский стул: страх, что если я замолчу, если перестану развлекать публику, то все увидят, что там пусто. Нет там никакой Даны, есть только функция.
Это ушло не в один момент. Это вымывалось, как старая краска дождями. Внешние декорации (переезд, развод, болезни близких, потеря того самого «зрительского зала») все эти бутафорские подпорки выбили. Я стояла посреди кухни на съемной квартире, смотрела на разбитую чашку, из которой так любила пить кофе, и вдруг поняла: я всё еще здесь. Я жива. Мне не надо бежать за аплодисментами в ремонтную мастерскую. Потому что тот, кто сидит внутри и смотрит моими глазами - он никуда не делся, даже когда чашка разлетелась вдребезги.
Вот это ощущение внутреннего присутствия Бога, или души, или просто подлинности - оно и есть камертон. С ним сверяешь каждый звук. И если твой звук чист, то тебе уже не важно, что кто-то там на галерке кричит «браво», а кто-то зевает. Ты перестаешь быть дрессированной обезьяной этого мира. Ты становишься его частью.
Откуда это берется, спросите вы? Оттуда, из того самого двора, где пахло олеандрами и где дядя Сёма настраивал скрипку не по тюнеру, а по закатному лучу. Это рождается в безопасном детском знании, что тебя любят просто так. Даже когда ты извозилась в пыли. Даже когда потеряла галошу. Даже когда не поступила в консерваторию. А если этого знания не дали в детстве, его придется, стиснув зубы, родить самой. Это тяжелая, черная работа. Это работа по замене вечного голоса мамы или папы в голове, который вечно недоволен, на другой, поддерживающий: «Ничего, девочка, причешемся и пойдем дальше».
Для мужчин (не стесняйтесь спросить):
Вы часто путаете нашу тишину с обидой, а наше самодостаточное молчание - с холодностью. Запомните простую вещь: если ваша женщина в возрасте «осеннего серебра» спокойна, не пилит вас за немытую чашку и улыбается, глядя на дождь за окном, - это не значит, что она вас разлюбила. Это значит, что ее корни больше не в вас. Не пугайтесь. Это не измена, это зрелость. Раньше ее уверенность висела на крючке вашего одобрения. Теперь она вросла в собственные недра.
И это райское облегчение для вас обоих: вы больше не отвечаете за чужое настроение. Вы просто можете сидеть рядом и пить тот самый чай. Ее любовь к вам от этого не ослабла, она просто перестала быть лихорадкой. Она стала воздухом. Цените таких женщин. За их тихой, неброской красотой стоит такая глубина, что вам никогда не будет скучно. В ней невозможно разочароваться, потому что она больше не строит из себя мраморную статую. Она живая. А живое - бессмертно.
Для своих, девчат:
Девочки, родные мои, давайте честно. Когда вы в последний раз смотрели на себя в зеркало не с целью что-то подтянуть, замазать или осудить? А просто как на старую приятельницу, которая многое пережила? Давайте снимем эти бетонные кашпо с ног. Хватит думать, что наша ценность - это «пирог, который не поделить». Кому надо, тот от нас не уйдет, а кому не надо - того никакими лайками и начищенными кастрюлями не удержишь.
Настоящая свобода приходит тогда, когда мы перестаем вибрировать от чужого мнения. Когда можем себе позволить быть неправыми, уставшими, немодно одетыми, но чертовски счастливыми от того, что наша скрипка наконец-то настроена по камертону нашего собственного сердца. Это и есть то солнце внутри, которое не гаснет даже в самый сильный дождь. Оно не палит, не требует жертв. Оно просто светит. Ты глянь, какая красота!