Бывают такие утренние минуты, честные до безобразия, когда солнце ещё не пробило оконную штору, а ты уже стоишь босая у зеркала. Имею вам сказать, зеркало в этот час - не компаньон и не советчик. Оно - бесстрастный нотариус, фиксирующий факты без права на апелляцию.
Я смотрю на своё запястье. На ту самую тонкую косточку, которую мой первый муж когда-то, сто лет назад в ташкентской подворотне, назвал «моцартовской». Вы будете смеяться, но сейчас эта косточка по-прежнему тонка и музыкальна. Только кожа над ней напоминает не лепесток розы с картин Вермеера, а, скорее, тончайший пергамент старинного манускрипта, на котором время начертало свои глифы. Коричневые веснушки, когда-то рассыпанные по носу, перекочевали на руки, слившись в причудливую карту звездного неба. Я разглядываю эту карту, пытаясь понять, что же именно шепчет мне вселенная.
Вы полагаете, я сейчас начну стенать и посыпать голову пеплом, причитая над утраченной упругостью? А вот и нет. Дудки. Мы, девочки, пережившие ташкентские землетрясения, развал страны и три смены политического строя, так легко не сдаемся. Просто настало время инвентаризации. Не пугливого побега к пластическому хирургу, а спокойного, вдумчивого переучета активов и пассивов.
Помню, в детстве у нас в доме на Куйлюке висел эмалированный таз с отбитым краем. Он был старый, в ржавых подпалинах, и трещина на боку расходилась зигзагом молнии. Моя одесская бабушка, Беата Соломоновна, царствие ей небесное, запрещала его выбрасывать. Когда я, воспитанная на эстетике городских новостроек, брезгливо морщилась, она, грозно сверкая очками, говорила: «Дура ты, Даночка. Этот таз помнит, как я твоему деду ноги парила перед операцией. Он лучше нового держит тепло. У вещей есть душа. А душа, как известно, краше новой упаковки не бывает».
Вот и с нашим телом после пятидесяти случается примерно то же самое. Оно перестает быть глянцевой обложкой и становится содержанием. Пахнущей хной, горьковатым миндалем и теплым хлебом книгой, в которой переплелись все наши радости, падения, роды и бессонные ночи. Неисправный, но любимый механизм. Давайте разберем его винтики без страха, но с той долей нежности, с какой часовщик берёт в руки фамильный хронометр Бреге.
Глава 1. Гормональные качели, или Почему я стала похожа на венецианскую осень
Знаете, что самое удивительное в женском организме? Его полная, я бы сказала, библейская непредсказуемость. Ты прожила с этим телом полвека, ты знаешь каждый его изгиб до миллиметра, и вдруг... БАЦ! - оно объявляет тебе шах и мат. Выкидывает фортель, достойный пера Ивлина Во.
Когда мне стукнуло пятьдесят два, я вдруг обнаружила, что лицо мое живет отдельной жизнью. Оно как будто решило поиграть в импрессионизм: утром оно пастозное, как мазок Ван Гога, к вечеру - сухое и натянутое, как холст у Модильяни. Ты укладываешься спать с ощущением, что внутри тебя поселился демон-термостат. В два часа ночи ты сбрасываешь одеяло, распахиваешь окно, готовая лечь в сугроб, как пушкинская Татьяна. А в три дрожишь под двумя пледами, согревая дыханием озябшие пальцы.
Моя подруга Лёля, искусствовед и дама не робкого десятка, называет это состояние «венецианской осенью». «Понимаешь, — говорит она, помешивая ложечкой в чашке с обжигающе-сладким чаем, - Венеция тонет не сразу. Она уходит под воду медленно, благородно. Эта влажность в глазу, эта утренняя отёчность - это не старость, это acqua alta. Высокая вода. Просто принимай это, как принимают стихию - с уважением к её древней силе».
И правда. Вместо того чтобы воевать с климаксом, как с захватчиком, я попыталась заключить с ним перемирие. Я перестала пить таблетки горстями, боясь пропустить «тот самый час», и начала прислушиваться. Да, тело теперь звучит иначе. Раньше оно было скрипкой - звонкой, виртуозной, готовой в любую минуту выдать пассаж Паганини. Теперь, это виолончель. Медленная, глубокая, требующая терпения и другого смычка. Но разве в низких частотах меньше мудрости? Разве глубокое звучание не прекраснее назойливого писка?
Ты глянь, какая красота: мы входим в возраст, когда перестаем бояться звучать виолончелью в мире, переполненном дешевыми транзисторными приемниками.
Для своих, девчат:
Милочка, не пытайся догнать ушедший поезд. Тот поезд, в котором мы ехали в тридцать, ушёл в депо. Сейчас перед нами лайнер дальнего плавания. На нем не носятся сломя голову по палубе (каблукам больше не место на трапе, туфли должны быть устойчивыми, и точка). Зато на этом лайнере есть бархатные кресла и время смотреть на то, как океан сливается с небом. Смазывай лицо кремом так, будто пишешь икону. Не бойся поправиться на пару килограммов. После пятидесяти выбирают: либо лицо (гладкое, без морщин, но чуть пухлое), либо фигура (сухая, но с сеткой увядания на лице). Второе честнее, но первое добрее к себе. Выбирай доброту.
Мужчинам: не стесняйтесь спросить:
Если ваша женщина внезапно открывает настежь окно в разгар январской ночи, не надо читать ей лекцию о законах термодинамики. Просто принесите ей плед. Если она плачет над рекламой, где собачка встречает хозяина, не спрашивайте: «Что случилось?» Случилось - гормоны. Они скачут, как бешеные белки. Это не каприз, это физика. Лучшее, что вы можете сделать - это обнять, не задавая вопросов. И купить хороший вентилятор. Маленький, почти бесшумный. Поставить его на её тумбочку. Не спрашивайте «зачем». Просто поставьте. Она поймёт.
Глава 2. Колени, спина и прочий музыкальный инструмент
Раньше я думала, что суставы нужны исключительно для того, чтобы сгибаться. Какая же это была прекрасная, безответственная молодость! Теперь я знаю твердо: суставы даны женщине пятидесяти плюс для того, чтобы предсказывать погоду точнее, чем Гидрометцентр. И если мое правое колено начинает ныть тупой, тянущей болью, будто в нем засела скрипичная струна, которую слишком сильно натянули, жди дождя. Не через два дня, а к вечеру.
И вот стоишь ты, такая вся метеостанция, перед лестницей в парке и понимаешь: красивой походки «от бедра» больше нет. Есть походка мудрой черепахи. Ступенька. Пауза. Вдох. Еще ступенька. Перила - не декоративный элемент, а стратегический союзник.
Когда у меня впервые прихватило спину так, что я не могла завязать шнурки, я села на пол в прихожей и горько рассмеялась. Именно рассмеялась, потому что плакать было уже неинтересно. Я подумала: «Господи, неужели это тот самый финал, о котором предупреждали врачи в районной поликлинике?» Я сидела на полу, привалившись спиной к батарее (тепло!), и смотрела на свои ботинки. Хорошие, дорогие ботинки, купленные в Италии. Они смотрели на меня с немым укором. И тут я поняла, что Шопен в своей Второй сонате написал марш именно про этот момент расставания с былыми иллюзиями.
Но знаете, что я вам скажу? Тело — удивительный переговорщик. Если с ним не воевать, а договариваться, оно идет на уступки. Я, человек, ненавидевший физкультуру со школьных «эстафет на выживание», вдруг полюбила растяжку. Только не ту, где пот, громкая музыка и тренер кричит «быстрее, жирные тюлени!», а ту, что похожа на ленивое потягивание кошки на солнце.
Я расстелила коврик посреди гостиной. Не фитнес-коврик из спортмага, пропахший резиной, а старый, с истертым ворсом, привезенный когда-то из Коканда. И вот я лежу на нем, принимая позу, которая называется не иначе как «скоба» или «мертвый жук», и мне все равно, как это выглядит со стороны. Моя спина мне благодарна. Она отвечает теплом, расходящимся по позвоночнику, словно туда вливают топлёное молоко.
Это и есть главный секрет «неисправного механизма»: его больше нельзя насиловать нагрузками «для рельефа». С ним нужно вступать в интимные отношения. Спрашивать: «Дорогая поясница, ты сегодня как, готова к подвигу мытья полов? Нет? Ну и ладно, полежим, почитаем». Слушать свое тело - это не эгоизм, это высшая форма техники безопасности.
Для своих, девчат:
Забудьте слово «фигура». Запомните слово «осанка». Ничто так не молодит пятидесятипятилетнюю женщину, как развернутые плечи и прямая спина. Морщины — это биография, а сутулость — это капитуляция. И ещё: носите красивое белье. Лучше одно, но шелковое, чем десять хлопковых, в которых можно пойти на субботник. Даже если его никто не видит, кроме вас (и кота), вы перестаете горбиться. Необъяснимый, но работающий феномен эстетики.
Мужчинам: не стесняйтесь спросить:
Мы знаем, что вы тоскуете по нашей легкой походке. Мы и сами по ней тоскуем. Но если ваша дама просит вас идти помедленнее, не закатывайте глаза и не бросайте: «Ну что ты как старая бабка!» Для нас это - острый нож. Идите рядом. Возьмите за руку не для романтики, а для опоры. Это не слабость. Это синхронизация шага. Не предлагайте ей витамины с глюкозамином в прозрачной баночке, подавая это как напоминание об износе. Приготовьте ей ужин, где будет что-то с желатином, холодец, мармелад. Просто поставьте на стол. Без слов. Забота, упакованная в молчание, лечит лучше любых врачей.
Глава 3. Волосы, ногти и кожа: театр, где больше нет гримера
Где-то я читала историю про старую актрису, которая, дожив до преклонных лет, говорила: «В молодости Господь выдает нам аванс в виде божественной оболочки. К семидесяти ты остаешься с тем лицом, которое заслужил». Имею вам сказать, что к пятидесяти этот процесс уже запущен. Ты снимаешь грим.
Волосы... Ах, этот трагикомический исход волосяного покрова с определенных частей тела и внезапное его появление на других! Раньше я тратила состояние на эпиляцию, чтобы сделать ноги гладкими, как стекло на старой веранде. Теперь, когда бритва нужна мне всё реже, я с ужасом замечаю тонюсенький, но упрямый волосок, пробивающийся на подбородке. Вы таки будете смеяться, но я назвала его Фима. Потому что он — как старый одесский еврей, непрошеный, но невероятно живучий. Он появляется внезапно, в самый неподходящий момент, и убирается исключительно с помощью ювелирного пинцета и хорошего освещения.
Кожа - отдельная симфония. Она становится похожа на тот самый закопченный эмалированный чайник с Алмалыкской барахолки. Местами блестит, местами шершавая. На неё нельзя давить, её нужно полировать мягкой тряпочкой и любить. С кремом Manola di Argan, да простят меня отечественные производители, происходит чудо преображения. Жаль только, что эффект длится ровно до того момента, как ты доходишь до кухни и встаёшь у плиты.
Но больше всего меня поразили ногти. Всю жизнь я мечтала о крепких, как алмаз, ногтях, а приходилось наращивать типсы. Теперь, когда гормоны ушли в свободное плавание, мои ногти вдруг стали тверже бетона. Ирония судьбы: ты получаешь желаемое, но в тот момент, когда тебе уже почти всё равно. Потому что мыть посуду и возиться в земле с розами тебе всё равно интереснее, чем делать маникюр. Это и есть та самая горькая усмешка участника событий, а не стороннего наблюдателя.
Ты глянь, какая красота: Я перестала закрашивать седину не потому, что сдалась. А потому что увидела в ней благородный отсвет. Седины у меня пока немного, она пробивается у висков, словно иней на траве в октябре. Я смотрю на неё и вспоминаю фотографии Одри Хепберн в последние годы — худенькая, с серебряными прядками, излучающая неземной свет. Это не запущенность. Это белый флаг, поднятый над надоевшей войной с колористами.
Для своих, девчат:
Не тратьте деньги на «молодильную» косметику. Тратьте на хорошего массажиста и крем с ретинолом. И запомните: морщинка между бровей, которую вы так ненавидите, - это след вашей привычки хмуриться, читая очередной указ или проверяя дневник внука. Морщинки у глаз - память о смехе над дураком-начальником из девяностых. Не травите их ботоксом. Разгладьте их улыбкой.
Мужчинам: не стесняйтесь спросить:
Мы красимся не для вас. Мы красимся для того образа себя, который еще живет в голове. Если женщина вышла к завтраку с небрежным пучком и в старом халате, не говорите: «Что-то ты сегодня не в форме». Скажите: «Тебе идет этот домашний вид, он какой-то уютный». В момент, когда мы перестаем быть глянцевыми, мы особенно уязвимы. Видеть красоту в несовершенстве — это высший мужской пилотаж, джентльмены. Поверьте часовщику: к любимому механизму не предъявляют претензий за потертую гравировку.
Глава 4. Любовь и прочие подробности в эпоху «после»
Это, наверное, самая сложная глава. И самая важная. Потому что неисправный механизм, он ведь не только про скрипящие колени. Он про то, как мы чувствуем самих себя в пространстве любви и нежности после пятидесяти.
Когда-то, в студенческую бытность, я прочитала у кого-то из классиков, что женщина умирает дважды: первый раз, когда перестает слышать вслед мужские взгляды, второй - физически. Чушь. Собачья чушь. Мы не просто не умираем, у нас открывается второе дыхание. Просто смещается фокус. Если в двадцать лет близость похожа на грозу, внезапную, влажную, с молниями и громом, то после пятидесяти - это тихий, обволакивающий дождь. Он идет размеренно, наполняя собой всё: и сад, и землю, и воздух. От него не ждут цунами, но он дает жизнь.
Я помню, как после тяжелого расставания, оставшись одна в промозглой московской квартире, думала, что моя личная жизнь окончена. Что это, как говорил один мой приятель-искусствовед, «закат на холсте Айвазовского: красив, но спать пора домой». И что вы думаете? Жизнь, как всегда, подкинула ту самую деталь, которая переворачивает сюжет. Просто однажды, в булочной на Арбате, я увидела мужчину, который покупал багет, придирчиво щупая корку, совсем как я. И мы разговорились о хлебе. Не о политике, не о деньгах - о хрусте корочки. Это было началом романа, который не был похож ни на что прежнее.
Физика возраста диктует свои правила. Мы больше не можем быть «зайками» и, простите, «тра-х-а-ть-ся» до упаду на ковролине перед камином. Спина, напомню, вступает в заговор против нас. Но мы обретаем другое. Мы обретаем то, что на иврите называется «рахамим» — милосердие и сострадание к плоти партнера. Ты не оцениваешь его торс, как мраморную статую, ты приникаешь к нему, как к теплой, живой земле, в которой можно укрыться от холода.
Сухость слизистых, эта хитрая «штучка» менопаузы, о которой молчат в глянцевых журналах, требует новых подходов. Это не трагедия, это смена партитуры. Если раньше это было allegro con brio, то теперь - adagio ma non troppo. Медленно, с чувством, с паузами, заполненными смехом над неуклюжестью и нежностью. Любовь после пятидесяти пахнет не диким мускусом, а домашним хлебом и чистым телом.
Для своих, девчат:
Никогда, слышите, никогда не говорите себе: «Я уже стара для этого». Стары вы для марафона, может быть. Для любви — нет. Купите себе новое платье не для того, чтобы «кого-то найти», а для того, чтобы пить в нем кофе на балконе. И лубриканты. Лубриканты - это не признак увядания, а признак цивилизованности. Это такая же норма для современного тела, как хороший шампунь. Точка.
Мужчинам: не стесняйтесь спросить:
Если ваша женщина отстраняется, это не значит, что она вас разлюбила. Ей может быть просто больно или неловко. Она стесняется своего тела, которое изменилось. Не давите. Не демонстрируйте обиду. Просто обнимите её и скажите, что она прекрасна. Особенно сейчас. Потому что сейчас она настоящая. И добавьте, что вы никуда не спешите. Спешка - главный враг любви после пятидесяти. Исчезновение спешки, кстати, и есть главный секрет удовольствия. Долгого, глубокого, как медленный джаз.
Заключение: как звучит тишина
Я сижу на кухне, завариваю чай. Пуэр, темный, как земля, которую привозят с Голанских высот. За окном моросит тот самый тихий дождь. Мое правое колено молчит, значит, завтра будет солнце. Пальцы держат чашку крепко, хотя на сгибах уже наметились те самые «узелки» артроза, которые мой ревматолог называет «подарком судьбы».
На столе, рядом с треснутым блюдцем, лежит книга. Старый томик Чехова, раскрытый на рассказе «Душечка». Я перечитываю его в сотый раз и думаю: «Боже мой, ведь этот механизм, моё тело, он совершенно неисправен. Он протекает, он скрипит, ему нужен особый уход и масло». Но именно он позволил мне выносить и родить детей. Именно он носил меня по узким улочкам старого города в Иерусалиме. Именно он обнимал моих близких. Он работал, не переставая, как тот самый таз с трещиной, помнящий каждую операцию, каждую слезу и каждый рассвет.
И только тишина звенит в ушах, как последняя нота отзвучавшего концерта. Я поднимаю чашку к губам и улыбаюсь. «Шоб я так жила, - говорю я сама себе, копируя интонации бабушки Беаты. - До такого дожить - это надо было суметь».
Ты глянь, какая красота.