Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 38. ПОКРАСКА ПОД ВОДОЙ - ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ ОРИГИНАЛЬНЕЕ?
ПРЕДЫДУЩАЯ глава закончилась тем, что лодка в подводном положении. А в трюме центрального поста только что отгремел разнос, устроенный командиром доктору, чьи косяки в трюме обернулись для самого же доктора лишней головной болью. Закончив "воспитательный процесс", командир поднялся наверх, в ЦП...
- Где старпом? - вопрос Юрия Ивановича прозвучал той ледяной брутальностью, которая требует мгновенного и чёткого ответа.
- В 7-м отсеке - там они вместе с механиком разбираются с гидравликой, - ответил вахтенный офицер.
- Нечего ему там делать, пусть не мешает механикам. Вызови его сюда.
Старпом, будто из-под земли, материализовался мгновенно - знак того, что служебные инстинкты у него еще не атрофировались от флотского быта. Командир, не тратя лишних слов, поинтересовался планами на послеобеденный план. Лодка, уже бесповоротно взяла курс домой, на базу. Обстановка требовала одного: загнать команду обратно в железную колею распорядка, иначе матросы начнут "киснуть" в предвкушении берега.
- Уход за отсеками, товарищ командир! - отчеканил старпом первое, что пришло в его голову, и в его выпаленных, как очередь, словах чувствовалось то самое служебное рвение, которое иногда граничит с безумием.
Командир оставил старпома хозяйничать в центральном посту, а сам двинулся в корму, чтобы посмотреть, как идёт авральная работа с насосами гидравлики. Через некоторое время он вернулся и проследовал во 2-й отсек. В кают-компании маялся вестовой, матрос Караваев.
- Где штурманская банка? - спросил его командир.
- Вот она, - Караваев подал пустую кофейную банку.
Юрий Иванович нашарил на полке гвоздь и проковырял в банке дырку.
- Не говори ничего штурманам, - тихо предупредил командир и ушёл к себе в каюту.
ВОТ УЖЕ СКОРО ОБЕД. Я так и не сменился и продолжаю нести свою вахту в центральном посту, а механик с Буховым всё ещё ремонтируют насосы гидравлики в 7-м отсеке. Очень хочется спать. Глаза слипаются так, будто кто-то насыпал в них речного песка. Я незаметно для себя отключаюсь на секунду-две, реальность меркнет, расплывается масляным пятном. Но, слегка стукнувшись лбом о клапаны, прихожу в норму. Вахтенным офицером уже стоит лейтенант Быстров - их трёхсменка работает чётко, как часы.
Итак, на подводной вахте впервые вместе два молодых лейтенанта, и один их них, то есть я, как сонная муха с полуприкрытыми веками. Но вот что интересно: мы здесь неожиданно стали предоставлены сами себе. Некому нас подстраховывать и контролировать - командир ушёл в свою каюту, оставив вместо себя старпома. Но и Логвина не видно в отсеке. Нет командира - так кому он будет демонстрировать своё служебное рвение - зелёным лейтенантам, что ли? Он предпочитает вылёживаться в своей каюте. Именно оттуда, из своего надежного убежища, наш продуманный старпом осуществляет руководство распорядком дня.
- Объявите, Быстров: "Начать уход за отсеками", - распорядился старпом.
Быстров объявил это указание по трансляции, и хитро так спрашивает меня:
- Что самое страшное на флоте?
И сам себе тут же отвечает, смакуя каждое слово:
- Матрос с кисточкой.
Я этот прикол знаю давно. Не раз бывал на практике, и матроса с кисточкой видел столько раз, что он мне снился в кошмарах. Моряки всегда любили покрасочные работы какой-то иррациональной, нелогичной любовью. Краску разливали в маленькие баночки и разносили по отсекам... Вот и сейчас все свободные от вахт и даже стоящие на вахте в первую смену начали красить, мазать, подмазывать - творить эту липкую вакханалию, как у кого получалось. Обычно после таких стихийных покрасок по отсекам остаются десятки баночек с засыхающей краской, заныканные по закоулкам.
Матросы по-хозяйски прячут эти баночки в свои шхеры, и они вместе со свежевыкрашенными поверхностями испаряют ядовитый растворитель этиноль. Именно такой растворитель - точно, он один из самых ядовитых - применяют на подводных лодках. Но почему так?
- "По кочану", - ответил бы тот, кто принимал такое дурацкое решение.
Если этой этиноли хорошо, как следует, всласть, надышаться, то можно забалдеть и без шила, от одного только поганого запаха этого растворителя. Критерий начинающегося "балдежа" был, как ни странно, один: пение. Если бедняга-матрос запел (а пели обычно все, кто красит в замкнутых объёмах - и даже те, кому "медведь на ухо наступил"), то это значит, что кайф наш матросик уже словил, и сам уже никогда не прекратит красить - будет махать кисточкой до посинения - до тех пор, покуда не окочурится там, где красит.
Поэтому в приказном порядке определено и даже зафиксировано в официальных документах, что при покрасочных работах должна быть предусмотрена защита органов дыхания и выставлен страхующий товарищ. Если "маляр" запел, то страхующий тут же прерывал его "концерт". И, как правило, в принудительном порядке, обычно применяя силу. Всё это не от хорошей жизни. Говорят ведь, что "Корабельный устав" "написан кровью". Сколько душ ушло в этинолевый рай в трюмах и цистернах в мирное, спокойное время - одному только Богу известно. Такая она, эта коварная этиноль...
На лодке в данный момент никто не пел, так как масштабы покрасочного "бедствия" были невелики. Цель была не покрасить - просто решили вдруг чем-то занять команду, заткнуть появившуюся дыру в расписании. А "уход за отсеками" - это первое, что мгновенно посетило голову старпома. Матросы воспринимают этот "уход" как покраску. Вот и сейчас отдельных "страхующих" не было, потому что работал практически весь экипаж, и не было "замкнутых объёмов", таких, как цистерна. И органы дыхания никто не думал защищать, так как вроде и не сильно так воняло, чтобы противогазы натягивать - хорошо ли ты в противогазе накрасишь?
Неприятный этинолевый духан был во всех отсеках подводной лодки, добавляя ту особую "изюминку" в букет "запахов подводника", которую ни с чем не спутаешь. В ушах стоит какой-то звон, и непонятно, от чего: то ли от ненавистной этиноли, то ли от повышенного давления в лодке. От дикой, животной усталости, когда хочется спать так, что кажется - вот сейчас закроешь глаза и не откроешь уже никогда... А до всплытия ещё 5 - 6 часов... Вечность.
В центральный зашёл доктор.
- Совсем озверел старпом! - прошипел он. - Я ещё никогда не видел, чтобы красили в подводном положении! Это нужно делать в надводном положении, когда лодка постоянно вентилируется. И в базе, а не на боевой службе.
- Ты предлагаешь красить ночью? - весело отреагировал Быстров.
- Чего это ты развеселился? - спросил я вахтенного офицера. - Доктор говорит правильно. Была бы моя воля - я бы запретил эту дурацкую покраску под водой. В базе надо красить, а не на боевой службе.
- Да я с тобой согласен, - сказал Быстров. - Ты это нашему старпому докажи.
- Надо не иметь мозгов - или иметь их, но в другом месте, - бушевал доктор, чувствуя во мне союзника. - Этиноль - это нейротропный яд. Того, кто внедрил этот растворитель на нашем подводном флоте, надо отдать под суд! Клей "БФ-6" в сравнению с этинолью покажется духами "Красная Москва".
- Не удивляйся, доктор. Этиноль - это не единственный "подарок" советским подводникам, - вспомнил я по ходу. - Возьми фреон марки 114В2 в нашей системе пожаротушения ЛОХ. Кроме своего прямого действия, когда этот фреон снижает процент кислорода в объёме - он ещё ядовит сам по себе. Из всех стран, имеющих подводный флот, на лодках такой фреон применяют только СССР и Италия. Остальные страны используют неядовитые газы.
- Получается, наш фреон в системе ЛОХ опасен вдвойне, - сделал вывод Быстров.
- И кому-то это выгодно, - вёл своё "расследование" доктор. - Иначе чем тогда объяснить применение на наших лодках этих двух опасных химических веществ: фреона и этиноли?
- При том, что есть безопасные аналоги, - вспомнил я слова своего преподавателя из военно-морского училища.
- А наша сегодняшняя покраска под водой мне вот что напомнила, - задумчиво сказал Быстров. - В время войны подводная лодка типа "М" возила в осаждённый Севастополь бензин в своих цистернах. Ночью слили бензин, а днём отлёживались на грунте. Весь экипаж отравился парами бензина. Не погибли они чисто случайно - их спас трюмный старшина типа нашего Бухова.
- Именно после этого случая появился строжайший запрет в хранении бензина на лодках, - уточнил я. - В книжке "Боевой номер" у каждого подводника записано: "На ПЛ хранение бензина запрещено".
- Война, бензин, удушье… - философски протянул Быстров. - А теперь этиноль. Ничему нас история не учит. Та же песня, только слова другие.
- Нет, есть разница, - отреагировал я. - В войну этому способствовали острая необходимость и чрезвычайные обстоятельства. Кстати, несмотря на это, они сделали правильный вывод из печального опыта. А у нас сейчас совершенно другая причина: банальная глупость и чисто человеческая дурь в головах, принимающих решения.
- И вот что получается в итоге, - начал делать свои выводы доктор. - Один дурак внедрил на флоте опасное вещество. Второй дурак применил его в подводном положении. Теперь вопрос всем: что должны сказать этим двум дуракам наши враги американцы?
- Наше большое коммунистическое спасибо! - это из штурманской рубки подал голос вахтенный штурман, который слышал наши дебаты.
- Сергей, что ты думаешь про покраску в подводном положении? - спросил доктор штурмана.
- Когда во главе стада баранов лев - это нормально. Но когда стадом львов руководит баран - это катастрофа.
- Тогда понятно, - ехидно заметил я, но так, чтобы слышал только Быстров. - Львы задыхаются в отсеках от краски, а баран лежит в каюте и оттуда руководит процессом.
Поговорили - но дальше обычного сотрясения воздуха дело не пошло. Доктор пошумел и ушёл к себе в 4х-местку, наверное, спать. Я продолжил свою борьбу со сном, который меня уже запарил. Механик всё еще руководил ремонтом насосов в 7-м отсеке. Штурман негромко включил в своей рубке свой магнитофон "Парус" - благо, что режим тишины кончился. Красящий в центральном народ приободрился: "Бони-М" - такая группа, которую можно слушать вечно.
Веселее замахали кисточки - матросы в ЦП мазали всё: что можно было красить, и даже что не рекомендовалось красить. Одни красили с остервенением творцов, другие, проходя через отсек, ненароком влезали в свежую краску. Первые потом ругали вторых. Стоял шум и гам, липкий чад, и над всем этим - ритмы "Бони-М", придающие всеобщему подводному безумию какой-то дьявольский шарм.
Вернулся доктор из 2-го отсека, в руках - мыло и щётка - орудия личного искупления. Ах, вот оно что! Не спать он уходил… Как я мог так подумать о работящем человеке? Доктор взял у вестового приборочный комплект - и полез вниз, в трюм. Смывать свои "грехи" - оттиски печатки с переборок. Это чтобы потом доложить командиру об устранении его замечаний, вылизав всё до блеска.
В центральный ввалился Вороненко, механик, - уставший, озабоченный.
- Что-то с насосами дело туго продвигается. Как тут у тебя дела?
- В общем, нормально. Только спать хочется.
- А где старпом? Ты посидишь ещё? А как всплывём - спать пойдёшь.
- Старпом на своём штатном месте, в каюте, - усмехнулся я. - Нет проблем, посижу ещё на вахте.
Механик покачал голосой и снова ушел в седьмой - домучивать насосы. Сменилась вахта. Теперь со мной стоит минёр Василий Иванович Михеев. Быстров ушёл в свой 7-й отсек - наверное, руководить покраской, чтобы лишнего там не накрасили в пылу своего этинолевого энтузиазма. А я остаюсь на вахте. В центре вселенской сумятицы, запаха ненавистной краски и звона в ушах. До всплытия - пять часов. До базы - тысячи миль. А между всем этим - только железо, краска и сон, с которым я уже устал бороться.
Продолжение следует.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.