Глава 2
Когда часы в гостиной, чёрный бронзовый монстр с фигурой Хроноса, отбили восемь ударов, общество наконец собралось в полном составе. Последней, как и ожидалось, впорхнула Ирен. Она вошла, не извиняясь, а царственно роняя мокрый от дождя плащ на руки расторопной Алевтины Карловны. От неё пахло морозной пудрой и чужими духами — видимо, ароматом того самого скандального кутюрье с показа.
— Мой ангел, этот ливень — сущее наказание, — проворковала она, протягивая Софье для поцелуя холодную напудренную щёку. — Я бросила машину у твоих ворот, шофёр сегодня может ночевать хоть в приюте, я никуда не поеду обратно в этот потоп.
Столовая сияла. Пламя сорока восковых свечей в тяжёлом серебряном канделябре дробилось в гранях хрустальных фужеров, в чёрной глади вина, в белках глаз сидящих. Скатерть была белоснежная, с вышитыми единорогами — работа, за которую Софья отдала антиквару баснословные деньги. Приборы лежали строго по чину: по левую руку от тарелки — пять вилок, по правую — три ножа, и эта избыточность создавала ощущение ритуала, а не ужина. Кухарка подала взвар в серебряной супнице, украшенной чернёными виноградными лозами.
Во главе стола сидела хозяйка. Агнесса, точно изваяние, замерла на высоком стуле позади неё — кошке было дозволено присутствовать, но не лезть на скатерть. Её янтарные глаза медленно обводили каждого из гостей.
Первым нарушил молчание банкир Дрезен. Он всё ещё был бледен, но хорошее вино уже прилило к его скулам слабый румянец. Он отставил кубок — именно кубок, Софья не признавала иную посуду для красного вина — и обратился к собравшимся. Говорил он тихо, но в полной тишине его голос разносился в каждый угол.
— Я должен рассказать вам, господа, то, что уже поведал Софье Германовне. Но теперь пусть услышат все. Возможно, мой случай не единичен. В моём доме, как вы знаете, год как нет хозяйки. Моя Лидочка скончалась...
Он осёкся. Профессор Гнедич, сидевший напротив, сочувственно кивнул — именно он подписывал свидетельство о смерти.
— Не так давно я позволил себе маленькую слабость, — продолжил Дрезен, справившись с голосом. — В доме появилась дама. Не в качестве супруги, даже не в качестве претендентки, но... Дабы скрасить вечера. Дама впечатлительная, с художественным вкусом, но вкусом, далёким от вкусов моей покойной жены. Лидочка коллекционировала фарфоровых кукол. У неё их около трёх десятков — настоящий музей в стеклянном шкафу. Эта... знакомая... решила навести в шкафу свой порядок. Она расставила кукол по росту. Знаете — матрёшечный такой ряд: от самой высокой, голландской, с косицами, до самой маленькой, японской, с крошечным веером. Мне каюсь, показалось удобно. На том и закрыли шкаф. А наутро...
Дрезен отпил вина, рука его чуть дрожала. Северов, сидевший по правую руку от Софьи, подался вперёд, инстинктивно превращаясь из гостя в следователя.
— Наутро, — выдохнул банкир, — куклы стояли иначе. По оттенкам. От светлого к тёмному. Белоснежный фарфор брюссельской маркизы, кремовый английской нянюшки, розовый венской цветочницы, и так до густо-вишнёвого плаща последней — испанской инфанты. Именно так, по цветам, любила расставлять их Лидочка. Я не верил глазам. Я снова перемешал их, расставил по размеру и запер шкаф на ключ. Ключ, заметьте, я оставил при себе. Утром... Утром они опять стояли по оттенкам.
За столом воцарилось молчание. Слышно было, как дождь бьётся в окно и как Агнесса, спрыгнув со стула, мягко ступает по паркету.
— И вещи, — добавил Дрезен почти шёпотом. — Пропадают её гребень, её молитвенник, её шаль с павлинами. Я нахожу их на тех местах, где Лидочка их хранила при жизни, а не там, где теперь лежат её вещи. И вместе с этой шалью — запах её духов. «Шалимар». Я не сплю уже неделю, господа. Мне кажется, она вернулась. Или не уходила.
— Духи — это часто постольку-поскольку обонятельная галлюцинация, — сухо заметила Истомина, физик. Она единственная ела суп, не поднимая глаз, словно сверяла его температуру с какими-то невидимыми приборами. — Мозг скорбящего способен воспроизводить запахи точнее, чем звуки. Спросите у Гнедича.
— Я бы спросил, — отозвался профессор медицины, промокая салфеткой тонкие губы, — если бы сам не сталкивался с вещами пострашнее фарфоровых кукол. Господа, у меня из запертого холодильника этой ночью исчез труп. Не просто труп — молодой мужчина без следов насилия, которого я намеревался вскрывать сегодня. Исчез аккуратно, словно встал и вышел. Я слышал шаги. Северов, не смотрите так, я не пью на работе.
Полковник действительно смотрел. Его лицо было бесстрастно, но пальцы сжимали ножку кубка с излишней силой. Он коротко пересказал собравшимся то, что уже знали Дрезен и Софья: запертый холодильник морга, тень, напоминающая того, кто лежал на секционном столе, показания ночного сторожа, который уволился под утро.
— А днём у меня на службе пропало дело, — неожиданно для всех, даже для самого себя, добавил он. — Папка. Не в архиве — с моего стола. В ней материалы о нераскрытом убийстве десятилетней давности. Девушка была найдена в склепе Александро-Невской лавры с зеркальцем в руке. Дело глухое, но я копал его по собственной инициативе. Исчезло. Стол был заперт.
Агнесса вдруг издала горловой звук — не мяуканье, а низкий, вибрирующий стон. Софья перевела на неё взгляд и нахмурилась.
Борков, депутат, который до этого момента вкушал взвар с видом человека, привыкшего к любым странностям, тоже решил внести лепту. Его круглое, породистое лицо с тронутыми сединой висками оставалось благодушным, но в глазах сквозила тревога.
— Меня всю неделю преследует запах ладана, — сказал он, усмехнувшись. — Не в церкви. На заседаниях, в думском буфете, в автомобиле. И главное — я слышу голос. Простите, Софья Германовна, я знаю, что для вас это не шутка. Голос моего покойного тестя. Того самого, что ввёл меня в политику. Он нашёптывает мне цифры. Номера статей, пункты постановлений, даты. Я проверял — эти цифры всегда оказываются важны. Вчера он назвал статью уголовного кодекса, по которой завтра, как выяснилось, собираются возбудить дело на моего помощника. Откуда? Как?
— Связь с ушедшими ищет вас, — тихо произнесла Софья. — Всех вас.
Ирен, до этого беспечно крошившая хлеб в тарелку, вдруг подняла голову. Её глаза, подведённые по новой моде густо и дерзко, вдруг стали серьёзными. Она произнесла, тщательно выговаривая слова:
— А ко мне на подиум сегодня вышла девушка, которой нет. Я иду, значит, по длинному белому проходу, зал рукоплещет, свет в глаза, и вдруг вижу — прямо ко мне из зеркальной колонны идёт другая. В таком же платье, с такими же локонами. Я подумала — путаница, замена модели. Но у неё... не было лица. Вообще. Я только чувствовала холод. И этот холод прошёл сквозь меня, как сквозняк. Через секунду никого не было. Я не споткнулась, не закричала — но в гримёрке выплакала всю тушь. Что это?
— Это смерть, — просто ответила Софья. — Она тоже ищет выход на подиум, как видите. И в парламент, и в морг, и в детскую со старыми куклами.
Больше никто не притронулся к еде. Даже кухарка, убиравшая суп, замерла в дверях, сжимая поднос. Алевтина Карловна молча зажгла дополнительные свечи — словно боялась, что мрак из углов переползёт на стол. Пламя дрогнуло, и тени сидящих метнулись по стенам, искажая лица до неузнаваемости.
Когда с ужином было покончено и кубок с недопитым вином отставлен, Софья поднялась. Движение это было медленным, почти ритуальным, и все невольно встали следом, даже скептичная Истомина.
— Время, — объявила хозяйка. — Прошу в кабинет. Сегодня мы не можем ждать. Тот, кто послал записку, уже торопит нас.
Кабинет Софьи находился на втором этаже, в северной башне особняка — маленьком восьмигранном помещении без единого электрического провода. Стены его были задрапированы тёмно-пурпурным бархатом, отчего звук шагов тонул в этой обивке, как в вате. Единственным источником света служили семь свечей в напольном септаформе — кованом семисвечнике в форме древа. Посередине стоял стол. Круглый, из чёрного эбенового дерева, без единого гвоздя — старинная работа, привезённая из Фландрии ещё прадедом. Столешница была так отполирована, что в ней, как в тёмном зеркале, отражались огоньки свечей.
Вокруг стола стояли восемь стульев с высокими прямыми спинками. Никаких гербов, никакой резьбы — только строгая готика линий. Под ногами лежал пыльный ароматный ковёр, вытканный в Тунисе, с узором из переплетённых кругов.
Софья указала каждому его место. Этот порядок не нарушался никогда: напротив хозяйки садился Северов — так сложилось с тех пор, как она поняла, что его скепсис заземляет круг, не давая ему воспарить слишком высоко и опасно. По левую руку от неё — Дрезен, как человек, стоящий ближе всего к утрате, а значит, и к границе. По правую — Ирен, чья впечатлительность, как ни странно, служила хорошим «камертоном» для тонких вибраций. Остальные занимали места между ними: Гнедич, Борков, Истомина. Восьмой стул, всегда остававшийся пустым, был «местом для Гостя».
— Прошу, — голос Софьи упал до шёпота. — Соедините руки.
Семеро живых взялись за руки, образуя замкнутый контур. Ладонь Северова оказалась сухой и твёрдой. Пальцы Ирен — холодными и влажными. Дрезен держался за Софью так, словно боялся утонуть. Контур сомкнулся.
Софья закрыла глаза. Наступила тишина, гуще которой не было даже в склепах тех церквей, где Борков слышал запах ладана.
— Мы здесь собрались не ради власти и не ради любопытства, — голос её звучал ритмично, почти раскачиваясь на манер колыбельной. — Мы собрались, ибо нас позвали. Мы слушаем.
Первые минуты ничего не происходило. Дрезен чувствовал, как затекает рука, но не смел пошевелиться. Истомина пыталась анализировать — дыхание соседей, теплопроводность дерева, сквозняки. Она насчитала семнадцать вдохов Гнедича, когда заметила, что семнадцатый выдох вышел паром.
Изо рта у профессора вырвалось белое облачко пара.
— Холод, — одними губами произнесла Ирен, но все услышали.
Температура падала не сразу — скорее, она скатывалась по незримой спирали. Сначала захолодели пальцы ног в туфлях, потом запястья, потом мочки ушей. Свечи в септаформе одновременно изменили цвет — из ярко-янтарного пламя стало бледно-голубым, словно горел газ, а не воск. Тени на бархате вытянулись вверх.
Софья сидела с закрытыми глазами, но лицо её менялось. Черты заострились, как у человека, внезапно постаревшего на десять лет, или наоборот — как у девочки, потерявшейся во времени. Губы приоткрылись, и из горла вырвался звук — не её голос, а множественный, слоистый, словно говорили сразу несколько человек, перебивая друг друга.
— Холодно. Темно. Ключ... Где ключ...
Агнесса, сидевшая у подножия септаформе, зашипела. Шерсть на её спине поднялась гребнем.
Голос Софьи окреп, стал мужским, с металлическим эхом. Этот голос Северов уже слышал — полгода назад, когда она говорила от имени замурованного всадника. Теперь он говорил иначе: властно, почти насмешливо.
— Вы звали — я здесь. Что вам нужно?
Софья вздрогнула всем телом. Контур из рук дрогнул, но никто не посмел разомкнуть пальцы. Северов сжал ладонь Ирен с такой силой, что та вздрогнула.
— Кто ты? — спросила Софья своим, обычным, слабым голосом.
— Тот, кто ближе всех к твоему прадеду, — ответил голос. — Тот, кто лежит под вашими ногами. И тот, кто написал записку. Скажи банкиру — куклы не то, на чем стоит застрять внимание. Скажи лекарю — исчезнувший мертвец не его тело для вскрытия. Скажи полицейскому...
Внезапно воздух в кабинете пришёл в движение. Зажжённые свечи колыхнулись все разом, будто кто-то огромный пронёсся сквозь комнату, не касаясь стен. Холодный сквозняк ударил в лицо каждому, принеся запах — сырой земли, старого камня и, что самое страшное, ладана. Занавеси на окнах, тяжёлые, бархатные, взметнулись вверх и застыли горизонтально, словно их держала невидимая рука.
Истомина бросила быстрый взгляд на окна. Закрыты. Оба шпингалета на месте, стёкла целы, снаружи бьётся дождь. Но внутри был ураган.
— ... скажи полицейскому... — повторил голос, но в этом месте он прервался. Агнесса издала дикий, почти человеческий вопль, и в ту же секунду свечи погасли все разом.
Темнота накрыла кабинет, как гробовая крышка. Лишь отблеск далёкой молнии из окна на мгновение выхватил из мрака бледное лицо Софьи, по которому текла кровь — тонкая струйка из носа, казавшаяся в этом свете чёрной.
И тишина. Слышно только, как тяжело дышит Дрезен и как скребутся об стул коготки Агнессы.
— Зажгите свечу, — тихо, почти буднично произнесла Софья. — Он ушёл. Почти все ушли.
Северов, чертыхаясь, щёлкнул зажигалкой. В трепещущем огоньке глаза всех обратились к хозяйке. Она вытирала кровь платком, и лицо её уже не было ни старым, ни детским. Это было лицо победительницы, которая знает, что бой только начинается.
— Гость сказал слово «почти», — медленно, заново укрепляясь в голосе, выговорила она. — «Почти все ушли». Кто-то остался здесь. И я знаю, кто, — она обернулась и посмотрела прямо на пустой стул. — Восьмое место занято.
Никто не ответил.
(продолжение следует)