Начало истории:
Вскоре Евдокия решила проверить одну догадку, на которую её натолкнула добрая бабушка в соседнем посёлке. Но для начала требовалось получить одобрение самого Виктора Петровича, который с недоверием относился ко всему, что не касалось официальной медицины. Начала она издалека.
— Знаете, Виктор Петрович, — ласково, но настойчиво говорила Евдокия, ведя его под руку по узкой лесной тропинке. — Татьяна Михайловна, моя соседка, рассказала, что тут неподалёку живёт один дедушка, настоящий волшебник. Вы не смотрите, что он живёт на отшибе, в старой избушке. Платон Ильич травы чувствует так, как ни один профессор свои таблетки не чувствует.
Бывший директор тяжело дышал, останавливаясь после каждого десятого шага и хватаясь за больное сердце:
— Ох, Дунька, не верю я во все эти деревенские сказки и бабкины заговоры. Мне бы в хорошую клинику, к толковому кардиологу. Сердце сегодня что-то опять как в железных тисках сжало.
— Ну какие кардиологи, Виктор Петрович? — возразила она, поправляя у себя на голове выбившийся из-под платка локон. — Мы с вами, простите, даже на хлеб с трудом собираем. Пожалуйста, поверьте мне, тем более мы уже почти пришли.
Перед ними оказалась низкая, вросшая в землю избушка. Вокруг неё сушились сотни пучков самых разных ароматных трав и кореньев, развешанных на верёвках. На крыльце, греясь в лучах нежаркого осеннего солнца, сидел пожилой мужчина в потрёпанном ватнике. Его глаза скрывали тёмные, почти чёрные очки.
— Добрый день, Платон Ильич, — поздоровалась Евдокия, подходя поближе. — Я к вам вот больного привела, как вы и велели. Родственник мой, издалека. Сердце у него сильно мается, одышка, боли жуткие. Можете его посмотреть?
Слепой дедушка медленно, словно принюхиваясь, повернул голову на звук её голоса:
— Сердце, говоришь? — глухо переспросил он. — Подойди-ка поближе, человече, да руку свою дай.
Виктор Петрович с большим сомнением посмотрел на взволнованную Евдокию, но всё же сделал шаг вперёд и молча протянул своё запястье слепому травнику. Тот мгновенно обхватил его цепкими, жилистыми пальцами.
— Как звать-то тебя, болезный? — спросил Платон Ильич, нащупывая пульс и чуть приподнимая голову.
— Корсаков, Виктор Петрович, — нехотя, со вздохом ответил бывший директор, чувствуя себя нелепо.
Пальцы дедули на секунду дрогнули и сжались так сильно, что Виктор Петрович невольно поморщился от неожиданной боли.
Мало кто знал, что больше двадцати лет назад этот скромный отшельник с палкой был не просто Платоном Ильичом. Он был гениальным кардиологом, профессором Тихоновым, владельцем лучшей частной клиники в регионе. Он оперировал министров и олигархов, о нём писали в медицинских журналах. Потом его первый заместитель, которого он взял к себе молодым и амбициозным, решил прибрать клинику к рукам. Этим заместителем был Аркадий, которому Виктор Петрович тогда, не вникая в детали, доверился и подписал несколько, на первый взгляд, безобидных бумаг. В результате профессор Тихонов лишился всего за одну неделю. Жена, не выдержав позора и нищеты, сбежала к более успешному коллеге. Его маленькая дочка, которой тогда было два года, попала в детский дом, потому что родственников не нашлось, а сам Тихонов после того, как нанятые бандиты жестоко избили его, навсегда ослеп и оказался на улице. Выжил он лишь чудом, спрятавшись от всего мира в глухой деревеньке и сменив имя.
— Пульс у тебя рваный, нитевидный, — спокойно, пряча глубоко внутри клокочущую ярость и ненависть, произнёс дедушка. — Инфаркт-то был недавно, я прав?
— Да, откуда вы знаете? — с искренним удивлением в голосе ответил Виктор Петрович, чувствуя, как холодок пробежал по спине.
— Я ж бывший лекарь, многое, мил человек, понимаю, — усмехнулся дедуля в седую бороду. — Всю жизнь людей от края могилы оттаскивал. Сделаю я тебе специальную настойку на травах. Она заменит тебе все твои дорогие таблетки, но пить её нужно будет строго по часам, не пропуская ни разу.
— Я буду следить, Платон Ильич, я прослежу, чтобы он не забывал! — радостно воскликнула Евдокия, чувствуя, как надежда загорается в её груди. — Спасибо вам огромное, вы нам так помогли!
— Да не за что пока благодарить, — мрачно, с какой-то странной интонацией ответил травник, отворачиваясь. — Приходите завтра, будет готово.
Уже на следующий день Виктор Петрович начал принимать тёмно-янтарные, пахучие капли, разведённые в воде, но он даже не подозревал, что гениальный, но ослеплённый местью врач добавлял в них экстракт одного редчайшего, ядовитого растения из семейства лиан. Эта трава не только заставляла больное сердце работать как отлаженные швейцарские часы и убирала отдышку, но и вызывала сильнейшее психическое и физическое привыкание, превращая человека в послушную марионетку.
Прошёл месяц. Размеренная деревенская жизнь, чистый, холодный воздух из соснового бора и чудодейственные капли Платона Ильича полностью преобразили бывшего бизнесмена. Он заметно окреп, плечи его расправились, на бледном лице появился здоровый румянец, а на грубых ладонях — крепкие мозоли от топора и лопаты. Бывший босс превратился в уверенного в себе, крепкого мужчину, и только маленький, прозрачный пузырёк с мутной настойкой, с которым он не расставался ни на минуту даже в бане, был его невидимой, но прочной цепью.
Спустя некоторое время случилось то, чего Евдокия боялась больше всего: её нашёл бывший муж. В один из солнечных дней Виктор Петрович, спокойно складывая дрова у покосившегося сарая, услышал, что со стороны улицы раздался грохот, звон разбитого стекла и чья-то пьяная, матерная брань.
— А ну, открывай, кому сказал! — заорал кто-то, яростно пиная ногой хлипкую, трухлявую калитку.
Доски не выдержали, затрещали и сломались. Евдокия выглянула в мутное окно, увидела знакомую фигуру и ахнула от ужаса. Во двор, шатаясь, ввалился Тарас — её бывший муж, опухший, злой, небритый, с совершенно безумным, мутным взглядом. Она выскочила на крыльцо, побледнев как полотно.
— Ты что здесь делаешь? — закричала она, пытаясь загородить собой дверь. — Как ты нас нашёл? Уходи отсюда немедленно!
— Ишь, раскомандовалась тут, курица! — рявкнул Тарас, сплюнув на землю. — Люди добрые шепнули на днях, что бабка Екатерина тебе, дряни такой, одну халупу в наследство оставила. А мы с тобой, между прочим, до сих пор официально в браке состоим, развод не подписан! Так что половина этого добра — моя по закону. Гони деньги за мою долю или я здесь всё разнесу к чертям собачьим!
— Какие деньги, Тарас? — Евдокия чувствовала, как от страха подкашиваются ноги. — Ты нас с Машей шесть лет назад бросил, с долгами и без копейки. У меня самой сейчас ничего нет, мы еле концы с концами сводим.
Она пыталась заслонить собой хрупкую дверь, за которой испуганно всхлипывала, закрывая уши руками, маленькая дочь.
— Эх ты, дрянь такая, ничего не хочешь по-хорошему! — взревел Тарас, сжимая кулаки, и замахнулся, явно собираясь ударить её тяжёлой рукой.
Евдокия зажмурилась от страха, прикрывая голову руками, но удара так и не последовало. Вместо этого раздался глухой, спокойный голос Виктора Петровича:
— Ты к кому пришёл, парень?
Тарас резко обернулся и увидел перед собой высокого, крепкого, седого мужчину с топором в руке, который стоял у сарая и смотрел на него холодным, немигающим взглядом. От этого пристального взгляда бывшему мужу стало не по себе.
— Дед, ты вообще кто такой? — заорал он, пытаясь казаться храбрее, чем был на самом деле. — А ну пошёл отсюда по-хорошему, пока я тебе твою седую башку не открутил…
Договорить он не успел. Виктор Петрович, спокойно отбросив топор в сторону, сделал одно неуловимо быстрое, отработанное движение — захват руки, подсечка ногой — и здоровенный Тарас, взвыв от боли и неожиданности, рухнул лицом прямо в грязную, холодную лужу. Корсаков, не отпуская его, с силой заломил ему руку за спину, почти выворачивая её из сустава.
— Слушай меня, чушок, внимательно, — ледяным, спокойным голосом произнёс Виктор, наклоняясь к самому уху дебошира. — Попробуешь ещё хотя бы раз подойти к Евдокии или к ребёнку ближе чем на километр — я тебя в этом лесу закопаю, и никто, слышишь, никто не найдёт твои кости. Понял меня?
— Да, всё понял, пусти, руку сломаешь, урод! — заскулил Тарас, брыкаясь в грязи.
Через десять минут подоспевший местный участковый, которого вызвала соседка, уже грузил перепуганного, притихшего Тараса в свой старенький, дребезжащий УАЗик. Евдокия, дрожа всем телом и всё ещё не веря в случившееся, стояла на крыльце.
Виктор Петрович подошёл к ней, тяжело дыша, и осторожно, почти невесомо, обнял за вздрагивающие плечи, прижимая к себе.
— Всё закончилось, Дуня, — тихо сказал мужчина, чувствуя, как бьётся её сердце. — Он больше не вернётся, я обещаю тебе. Я не позволю никому вас обижать.
Евдокия подняла на него заплаканные, но полные удивления и искреннего восхищения глаза. И в этот самый момент Виктор Петрович поймал себя на совершенно неожиданной мысли: он чувствует к этой простой, измученной женщине щемящую, какую-то особенную нежность. Ему вдруг до боли захотелось защищать её от всего мира, заботиться о ней и о маленькой Маше.
Вечером они сидели у жарко натопленной, гудящей печи. Маша давно спала за ситцевой занавеской, тихо посапывая. Евдокия наливала гостю крепкий, душистый чай в потрёпанные кружки. Рукав её старенького, застиранного свитера неожиданно задрался, когда она тянулась за сахарницей. И взгляд Виктора Петровича случайно упал на её левое запястье. Он замер, будто его ударило током. Кружка в его руке дрогнула, и горячий чай расплескался на стол.
— Откуда у тебя это, Дуня? — его голос внезапно охрип и стал каким-то чужим.
— Что именно, Виктор Петрович? — не поняла Евдокия, проследив за его взглядом. — Родинка, что ли? Это родимое пятно.
— Да, вот это, на руке, — он показал пальцем, не в силах отвести взгляд.
Женщина пожала плечами, машинально потирая запястье:
— Да с рождения, я её сколько помню, всегда со мной. Воспитатели в детском доме часто смеялись, говорили: «Лунная девочка», потому что она на полумесяц похожа. А что?
Виктор Петрович вдруг побледнел так, что даже в полумраке комнаты это было заметно. Тридцать лет назад он целовал точно такую же родинку в форме полумесяца на запястье единственной женщины, которую любил по-настоящему — Зинаиды Борисовны Нестеровой. Его отец-бизнесмен тогда заставил его жениться на другой, на Ларисе, ради слияния капиталов и выгодного контракта. Зина, гордая и независимая, исчезла из его жизни, оборвала все контакты, а через год общие знакомые сообщили ему ужасную весть: она скоропостижно скончалась от врождённого порока сердца. Вот такая несправедливая карма, которая теперь, казалось, преследовала и его самого.
— Дуня, а ты можешь рассказать мне о своей маме? — с трудом выдавил из себя бизнесмен, сглатывая комок в горле. — Пожалуйста.
— Да нечего особо рассказывать, — грустно, с болью в голосе улыбнулась она и вздохнула. — Я её совсем не помню. Мама ушла из жизни, когда мне был всего один год, как мне говорили. Родственников никаких не нашлось, вот меня и сдали в приют, как беспризорного котёнка. А отца своего я вообще никогда не знала, даже имени его никто не помнит.
— А фотографии её у тебя есть? Хоть одной бы глазиком посмотреть.
— Одна фотография есть, старенькая, чёрно-белая, почти стёрлась уже, — Евдокия полезла в старую, потрёпанную сумку, висевшую на спинке стула. — Мне её директор детдома отдала на выпускном, сказала, что мама очень любила меня.
Она достала потёртый, замусоленный картонный квадратик. Виктор Петрович дрожащими руками взял фотографию, и с него смотрела молодая, красивая, улыбающаяся Зина, его Зина, какой он запомнил её в последний раз. У неё были точно такие же лучистые глаза, как у Евдокии.
Мир перед его глазами покачнулся и поплыл. Он почувствовал, что земля уходит из-под ног.
— Виктор Петрович, вам плохо? — испугалась Евдокия, вскакивая с места. — Вам дать ваши капли?
— Нет, не надо, всё хорошо, — он отвернулся к окну и провёл дрожащей рукой по лицу. — Просто показалось, обознался. Прости, Дуня. Всё в порядке.
Он выдавил из себя подобие улыбки, но сам чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Кое-как усыпив её бдительность, он вышел на холодное крыльцо и, прижимаясь лбом к шершавой, влажной коре старой яблони, бесшумно заплакал. Евдокия — его родная дочь, его плоть и кровь, а маленькая Маша, которая по утрам кормила его с ладошки клубникой, — его родная внучка.
Виктор сначала хотел было бежать к ней обратно, упасть в ноги, целовать её руки и просить прощения за все годы одиночества, но страх сковал его сердце. «Она мне не поверит, — подумал он с тоской. — Решит, что я сошёл с ума от своих таблеток, или просто возненавидит за то, что я когда-то бросил её мать. Нет, сначала я должен вернуть своё доброе имя и строго наказать всех, кто разрушил наши жизни», — решил Виктор, окончательно укрепившись в мысли, что говорить правду пока что нельзя.
Тем временем в большом городе сладкая, беззаботная жизнь Аркадия и Ларисы понемногу, но неумолимо теряла свой глянцевый лоск. Завладев огромной империей, любовники довольно быстро поняли, что управлять ею как следует они не умеют. Зато оба отлично умели лишь одно — бездумно и со вкусом тратить чужие, не заработанные ими деньги.
— Аркаша, ты совсем страх потерял, что ли? — негодовала Лариса, тряся перед его носом распечаткой. — Я сегодня проверила свои личные счета, а там не хватает двух миллионов! Две минуты назад были, а сейчас нет! Куда ушли деньги?
Продолжение: